Она зажмурилась. Но запах — её собственный, мускусный, стыдный — уже проник в ноздри, и её желудок сжался в тугой узел. Ей казалось, что она чувствует этот запах отовсюду — от скатерти, от стола, от собственной кожи. Она провоняла собой. Провоняла им. Провоняла этим.
Вернер провёл влажными пальцами по её верхней губе, потом по нижней — медленно, словно красил их помадой. Затем засунул два пальца ей в рот, глубоко, до самого горла. Солёный вкус ударил в нёбо. Она дёрнулась, попыталась отстраниться, но его вторая рука тут же надавила на затылок, вжимая лицом в стол.
«Lecken, — приказал он. — Лижи.»
И она лизнула. Потому что могла только это. Потому что сопротивление стоило бы жизни Варе. Потому что её тело уже проиграло, и душа, кажется, проигрывала следом.
Его пальцы были шершавыми, солёными, с привкусом её собственного унижения. Она обвела языком подушечки, почувствовала, как они надавили на корень языка, вызывая рвотный позыв. Слюна потекла по подбородку, смешиваясь со слезами и остатками чая на скатерти. Вернер смотрел сверху вниз — она чувствовала его взгляд затылком, спиной, каждым позвонком.
«Gut, — сказал он тихо. — Хорошо.»
И вдруг вышел из неё — резко, одним движением, оставив после себя пустоту и холод. Татьяна всхлипнула. Её ноги дрожали. Бёдра свело судорогой. Там, где только что была заполненность, теперь пульсировала зияющая, ноющая пустота, и она ненавидела себя за то, что тело отреагировало именно так — сжалось, затосковало, потребовало продолжения.
Вернер развернул её. Грубо, как тряпичную куклу. Её спина ударилась о край стола, чайник звякнул, и остатки холодного чая выплеснулись на скатерть, заливая вышитых петухов коричневой лужей. Теперь она смотрела на него снизу вверх. Он стоял над ней — огромный, потный, с расстёгнутым ремнём и членом, который блестел от её соков и всё ещё стоял, красный, набухший, направленный прямо на неё.
«На колени, — сказал Вернер. — Hinknien.»
Татьяна сползла со стола. Ноги не держали. Она рухнула на колени прямо в лужу чая и осколков, и острый край впился в левое колено. Юбка намокла instantly, прилипла к бёдрам. Её лицо оказалось на уровне его паха. Запах ударил в нос — мускус, пот, её собственные соки на его коже. Она видела каждую деталь: тёмную головку, вздувшиеся вены, каплю предсемени, которая уже собиралась на кончике.
«Открой рот.»
Она открыла. Челюсть свело, губы дрожали. Слезы текли по щекам, попадали в рот, солёные, горячие. Он ввёл член — не резко, но настойчиво, проталкивая его всё глубже, пока головка не упёрлась в нёбо. Она почувствовала его вкус. Солёный. Горький. Живой. Её челюсти раздвинулись шире, подбородок задрожал от напряжения, но он не останавливался. Толкал. Глубже. Ещё глубже.
«Entspann dich, — сказал он. — Расслабься. Oder es wird weh tun.»
Она попыталась. Попыталась расслабить горло, как учила себя мысленно — она же врач, она знает анатомию, знает, что надо дышать через нос, что надо раскрыть глотку — но знание анатомии не помогало, когда в горле стоял член врага, и рвотный рефлекс подкатывал снова и снова, и она давилась им, и слюна текла по подбородку, и он держал её голову обеими руками, не давая отстраниться.
«Ты же врач, — сказал он, и в голосе слышалась та же ледяная усмешка, что и всегда. — Ты знаешь, wie der Krper funktioniert. Да? Знаешь, почему ты мокрая? Es ist Physiologie. Физиология. Не предательство. Просто тело делает свою работу. Ты не виновата.»
Она смотрела на него снизу вверх — заплаканная, с членом во рту, с волосами, прилипшими к мокрым
Тени августа (Части 11 - 12)