симптома, а не болезни. Чтобы по-настоящему спасти мать, ему предстояло понять саму природу этого чудовищного симбиоза.
Что за демоны глодали её изнутри, что заставляло умную, красивую женщину искать спасения в собственном унижении? Почему власть Димона над ней была чем-то вроде наркотика, без которого она уже не могла?
Его миссия усложнилась во сто крат. Ему предстояло болезненное погружение в самые тёмные закоулки человеческой психологии.
***
Саня вытер со лба пот, пытаясь стереть навязчивые образы прошлого. Он почти не помнил тех девушек, которые были «не прочь». Они шли в их постели с ухмылкой и блеском в глазах. Тех, кто видел в их банде билет в «крутую», взрослую жизнь, и для которых вся эта жесть была лишь экстремальным развлечением. Их лица слились в одно безликое пятно.
Но память, услужливо подкидывала ему лица униженных и сломленных. Ту самую Катю из сельского клуба, с её доверчивыми глазами. Алину, с её остекленевшим взглядом. Какую-то совсем юную, хрупкую девушку с синими волосами и пирсингом в носу, которая в самый страшный момент, с отчаянной мольбой, смотрела прямо на него, словно видя в нём последний шанс на спасение.
А он просто отводил глаза, уставившись в узор на ковре. И теперь, когда главной и самой близкой жертвой в этом круговороте жестокости стала его собственная мать, этот старый стыд вспыхнул в нём с новой силой. Это была вина вдвойне.
Во-первых, он был соучастником. Он видел этот механизм унижения со стороны, видел, как он ломает людей, и позволил этому продолжаться. Он утешал себя тем, что «не он главный», что «девчонки сами бывают виноваты». Но теперь он понимал, невиновных не бывает. Молчание — это тоже выбор.
Во-вторых, теперь он смотрел на всё глазами сына. Он представлял, что чувствовали бы те парни, чьих сестёр или матерей они тогда... использовали. И ему становилось физически дурно. Он понял всю мерзость их «забав», только когда беда пришла в его собственный дом.
Раньше это были чужие жизни. Теперь это была его мать. Он поднял голову, посмотрел на свои дрожащие руки, и сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь. Он не знал, есть ли искупление для того, кто смотрел и молчал. Но знал одно: больше он не отведёт взгляд.
Никогда.
— Простите меня, — мысленно попросил Саня прощения у всех девушек, которых они изнасиловали. За то, что был частью этого...
За то, что стоял и смотрел. За то, что не нашёл в себе сил остановить это. Я был трусом. Малым, глупым трусом, который боялся потерять уважение пацанов больше, чем своё человеческое достоинство. И мне. всю оставшуюся жизнь будет за это стыдно.
Внутри него сжималось сердце при мысли о других лицах и именах, которые стёрлись в памяти. Он не мог вспомнить их всех. И от этого становилось ещё хуже.
Если бы он мог, он бы проехал полстраны, отыскал каждую, перед кем виноват, и упал на колени на пороге каждого дома. Но те девушки растворились в других жизнях, унося с собой шрамы, в появлении которых навсегда запечатлелась и его вина.
Теперь это был его крест, который ему предстояло нести до конца своих дней.
***
Он смотрел в окно на тёмную улицу, но перед глазами стояло лицо его матери, сияющее искажённой радостью, когда она возвращалась от Димона. Она была счастлива. В своём извращённом мире, в своей ужасающей «нормальности», но счастлива.
И это было самым сложным.
Как можно спасать того, кто не хочет, чтобы его спасали? Кто кричит, что ему и так хорошо?
Он перелистал книгу на знакомой странице. Его палец лёг под
Королева пацанов 2. Глава 7