Несколько дней в квартире прошли обманчиво спокойно. Это была зловещая тишина, что воцаряется в ушах перед разрывом снаряда, но Саня, ослеплённый робкой надеждой, принял её за долгожданный покой.
Они с Ликой существовали в режиме хрупкого перемирия: молча готовили еду, притворяясь, что их не связывает ничего, кроме быта. Смотрели телевизор, уткнувшись в экран, как в спасительный щит от необходимости говорить.
Они тщательно избегали взглядов и прошлого, которое висело между ними тяжёлым занавесом воспоминаний. И чудо! В её глазах, что ещё недавно были пусты, понемногу возвращался свет. Робкий и вымученный, но свет.
Саня ловил себя на мысли, что впервые за долгие месяцы видит в них просто человеческую усталость. И это уже было прогрессом. Он верил, что время поможет ей выкарабкаться, и она сможет вернуться. Сможет стать той, кем была раньше.
— Мне нужно в салон, забрать машину, — сказал он утром, стоя у двери и натягивая футболку. Он старался говорить легко и непринуждённо.
Ниссан Альмера, подарок деда за его первую серьёзную победу в клетке, ради которого Саня и права-то получил, должен был стать символом их новой жизни и свободы.
Лика, закутавшись в свой шелковый халат, лишь молча кивнула. Но в глубине её прояснившихся глаз метнулась знакомая до боли тень страха.
— Ты надолго? — сказала она дрогнувшим голосом.
— Часика на полтора-два. Не больше, — поспешил заверить он, завязывая шнурки. — Ты побудь одна, отдохни. Поспи. Всё хорошо.
Он произнёс это с напускной уверенностью, в которую сам уже не до конца верил. Димон молчал слишком долго. Это не предвещало ничего хорошего.
Но сидеть в осаде вечно было нельзя. Он не мог запереть мать в четырёх стенах, как в тюрьме. Нужно было жить дальше.
Он ушёл, щёлкнув замком, оставив её одну. Лика осталась стоять посреди гостиной, затем, словно призрак в собственном доме, начала бесцельно ходить из комнаты в комнату. Взяла книгу, но буквы сливались в чёрные строчки, не несущие смысла.
Включила телевизор. Бодрые голоса дикторов резали слух. Всё её существо было натянуто, как струна на грифе гитары, ожидая щелчка, который превратит тишину в хаос.
Она подошла к окну, раздвинула плотные шторы и выглянула на залитую утренним светом улицу. Ни души. Ни подозрительных теней. Ни чёрных машин с тонированными стёклами. Казалось, всё было спокойно.
И тут раздался резкий звонок в дверь. Словно кто-то вдавил кнопку и не собирался отпускать. Сердце её провалилось в пятки.
Это был до боли знакомый звук, от которого её словно ударило током. Она на цыпочках подкралась к двери и, затаив дыхание, прильнула к глазку.
Мир сузился до искажённого рыбьим глазом кружка. В нём были два лица. Паша и Сергей, и на губах у каждого играла едва заметная усмешка.
Они стояли на пороге. И ждали. Их позы были красноречивее любых угроз. Они пришли за своим. У Лики перехватило дыхание. Руки задрожали предательской дрожью, и она судорожно сжала их в кулаки, пытаясь успокоиться. Сын сказал... всё кончилось... Они не придут... Он обещал...
Но они пришли. Значит, Димон не сдался, и её выстраданное перемирие с сыном, несколько дней тишины и надежды — это всего лишь иллюзия, которую они сейчас же, разобьют вдребезги своими грязными сапогами.
Она отшатнулась от двери, прижав ладони к лицу и чувствуя, как горячие слёзы позора уже подступают к глазам. Что делать? Не открывать? Притвориться, что никого нет? Дождаться Сани? Но он только что уехал... он будет не скоро...
Они наверняка следили... ждали, когда он уйдёт, как шакалы, высматривающие момент, когда хищник покинет свою добычу... Сидели
Директриса