тремя пальцами до предела. — Но скоро... будешь готов.
Он вынул пальцы.
Резко, без предупреждения. Я почувствовал, как его шершавые фаланги скользят по растянутому, воспалённому кольцу — и выходят с влажным, чавкающим звуком. Пустота внутри стала мгновенной, зияющей. Мои мышцы ещё несколько секунд судорожно сжимались, хватая воздух, — я видел, как подрагивает моя промежность, как бессильно трепещет анус, пытаясь вернуть форму. Там горело огнём. Каждое нервное окончание было обнажено, каждый микрон кожи — растянут и чувствителен до боли.
Я перевёл дыхание — глубокий, судорожный всхлип. Слёзы ещё не высохли на щеках, они текли по шее, за воротник футболки. Я смотрел на Карима снизу вверх — всё ещё прижатый к косяку, всё ещё дрожащий.
А он уже не смотрел на меня.
Он смотрел вниз. На свои руки. На свои пальцы, блестящие от моей смазки. Он медленно, почти ритуально, облизал один из них — тот самый, который только что был во мне. Я видел, как его тёмный язык скользит по мозолистой подушечке, как он вбирает мой запах. Глаза его были полузакрыты, ноздри раздувались. Это было животное, пробующее свою жертву на вкус.
А потом его руки метнулись к поясу.
Он сорвал штаны. Не расстегнул, не стянул — сорвал. Ткань треснула — я услышал, как лопнула пуговица, как затрещала молния. Одним резким, жадным движением он спустил их вместе с нижним бельём — джинсы и тёмные боксеры упали к его лодыжкам, обнажая мощные, покрытые чёрными жёсткими волосами бёдра.
И я увидел.
Мир остановился.
Воздух в лёгких застыл. Сердце пропустило удар — а потом забилось где-то в горле, часто, хаотично, как птица в клетке. Мои глаза округлились — я чувствовал, как расширяются зрачки, как веки поднимаются до предела, как лоб покрывается испариной.
Я не мог отвести взгляд.
Это было... это было не то, к чему я готовился. Не то, что я представлял в своих робких, испуганных фантазиях. Это было нечто другое. Нечто пугающее. Нечто монументальное.
Его член.
Он уже был полувозбуждён — толстый, тёмный, тяжёлый. Он свисал вниз, как дубина, как кусок живой, пульсирующей плоти, которой не место на человеческом теле. Я смотрел и не верил своим глазам. Даже в покое, даже не полностью твёрдый, он казался огромным — несоразмерным, чужеродным, пугающим.
А потом, прямо на моих глазах, он начал расти.
Я видел, как кровь наливает его — как тёмная, фиолетово-коричневая плоть набухает, поднимается, тяжелеет. Каждая секунда приносила новый сантиметр, новую толщину. Головка — огромная, грибовидная, с ярко выраженным венчиком — показалась из складок крайней плоти, но плоти не было: он был обрезан. Головка была полностью открыта, блестела в тусклом свете аптеки влажной, сияющей поверхностью. Цвет её был на оттенок светлее тела — насыщенный, фиолетово-коричневый, как перезревший инжир.
Ствол. Я не мог оторваться от ствола. Он был толстым — неестественно, неправдоподобно толстым. Мои пальцы не сомкнулись бы вокруг него — я это знал, даже не пробуя. Мозолистая ладонь Карима, огромная, грубая, едва ли могла обхватить его целиком. По всему стволу вздувались мощные продольные вены — они извивались, как подземные реки, пульсировали в такт его сердцу. Я видел, как одна из них — самая толстая, синяя, почти чёрная под кожей — вздрагивала при каждом ударе.
Длина. Он всё рос. Двенадцать сантиметров? Нет. Пятнадцать? Восемнадцать? Я потерял счёт. К тому моменту, как член замер в полной эрекции, он стоял почти вертикально, слегка отклоняясь в сторону живота. Я вспомнил описание из анкеты — 23 сантиметра. Сейчас я видел эти 23 сантиметра воочию. Они тянулись от его лобка почти до пупка — массивные, тяжёлые, живые.
Отодрал математичку