не спрашивал разрешения — он брал. Я чувствовал, как его пальцы добираются до края шорт, как они поддевают ткань, как горячая ладонь ложится прямо на голую кожу. Я вздрогнул — и застонал. Прямо в его рот. Предательский, влажный звук.
Он отстранился на миллиметр. Его губы всё ещё касались моих, когда он прошептал:
— Ты мой. Сейчас.
Не вопрос. Не предложение. Приказ.
Я смотрел в его чёрные глаза — расширенные, блестящие, бездонные — и понимал, что обратной дороги нет. И что я не хочу обратной дороги. Мои пальцы, которые секунду назад пытались оттолкнуть его, теперь вцепились в его рубашку. Белая ткань мялась под моими влажными ладонями. Я чувствовал жар его тела — даже сквозь рубашку, даже сквозь пот. Его грудь ходила ходуном — он дышал тяжело, низко, и его дыхание обжигало моё лицо.
Он снова сжал моё бедро — на этот раз ближе к промежности. Большой палец упёрся в паховую складку, остальные пальцы обхватили ногу сзади, почти касаясь ягодицы. И он сжал. Сильно. До синяка.
Я выгнулся — не то от боли, не то от наслаждения. Мой член пульсировал в шортах, на кончике выступила влага — я чувствовал, как ткань становится мокрой. Стыд и похоть смешались в один горячий, тошнотворный коктейль.
Он усмехнулся — прямо мне в губы. Ухмыльнулся кровожадно, зная, что делает со мной.
— Хороший мальчик, — прошептал он. — Мой сладкий.
И снова впился в мой рот — уже жёстче, уже глубже. А его рука продолжала мять, сжимать, исследовать моё бедро, подбираясь всё выше, к тому месту, где ткань шорт натянулась колпаком.
Я закрыл глаза.
И провалился в темноту, где не было ничего, кроме его запаха, его силы и моей полной, безоговорочной капитуляции.
Он целовал меня так, будто хотел выпить — не просто коснуться губами, а забраться внутрь, вывернуть наизнанку, оставить от меня мокрое место. Его язык — грубый, горячий, неуклюжий в своей настойчивости — шарил по моему нёбу, обливал зубы, вбирал мою слюну с каким-то чавкающим, жадным звуком. Я задыхался. Воздуха не было — только он. Его щетина царапала кожу вокруг рта, оставляя жжение, которое через секунду превращалось в пульсирующую боль. Я чувствовал, как мои губы распухают, как они становятся влажными и чужими.
А его рука на моём бедре — эта грубая, мозолистая ладонь — продолжала своё наглое путешествие. Пальцы — короткие, толстые, с жёсткими ногтями — сжимали мою кожу так сильно, что я знал: завтра здесь будут синяки. Пять отпечатков. Памятный знак. Он мял мою ногу, разминал, как тесто — от колена до паха, от паха до колена, с каждым разом забираясь всё выше. Я чувствовал, как его мизинец касается края моих шорт, как он поддевает ткань, как его ладонь полностью ложится на голую кожу верхней части бедра — там, где она была самой тонкой, самой нежной.
Я дрожал. Всё тело дрожало — крупной, судорожной дрожью, которую я не мог контролировать. Зубы стучали. Колени подгибались. Я прижимался спиной к дверному косяку, чувствуя холод металла даже сквозь футболку — контраст с его горячим, пышущим жаром телом. Мои пальцы вцепились в его рубашку — белую ткань, уже влажную от пота. Я мял её, комкал, притягивал его ближе — или отталкивал? Я уже не понимал. Моё тело жило своей жизнью.
Он оторвался от моих губ. Резко. Я услышал, как наши рты разъединились с влажным, неприличным звуком — будто выдирают присоску. Я открыл глаза. Его лицо было в сантиметре от моего — чёрные глаза, расширенные зрачки, тяжёлые надбровья, тени под ними. Он смотрел на меня
Спровоцированное насилие