лишнее — в паху, на ногах, под мышками — нож скользил по коже, оставляя за собой гладкие, блестящие дорожки. Выбрал чистые шорты — светлые, короткие, почти открывающие бёдра. Ткань мягкая, льняная. Футболку посвободнее — серую, чтобы не подчёркивала грудь, не обтягивала соски. Солнце в тот день было каким-то особенно жарким. Оно будто плавило асфальт — воздух над дорогой дрожал, расплывался, и фигуры людей превращались в марево. Я стоял у выхода из отеля и чувствовал, как капельки пота скатываются по позвоночнику — одна, вторая, третья.
Я вышел к воротам в 19:45.
Машина уже ждала. Белая «Тойота» с помятым крылом — точь-в-точь по описанию. Я заметил царапину на левой двери — глубокую, ржавую, как шрам. За рулём сидел мужчина. Коренастый. Широкие плечи едва помещались в водительском кресле — он сидел, слегка сгорбившись, и его шея уходила в воротник рубашки мощным, бычьим переходом. Его лицо было в тени — козырёк кепки отбрасывал полосу. Но я сразу заметил улыбку. Широкую. Открытую. С крупными, чуть желтоватыми зубами. Волосы с сильной проседью — седина пробивалась на висках и на макушке, коротко стриженные, жёсткие. Кожа смуглая, морщинистая на шее — глубокие поперечные складки, — и на руках, которые лежали на руле. Руки — мощные, с толстыми пальцами, с чёрными волосками на тыльной стороне, с грязноватыми ногтями — я разглядел это даже через лобовое стекло.
Он махнул мне — небрежно, снисходительно, как подзывают собаку. «Садись, сладкий».
У меня ёкнуло сердце. Ударилось о рёбра и замерло на секунду. Откуда он знает это слово? Карим ему сказал? Или это у них так принято — называть каждого молодого туриста «сладкий»? Я замер на секунду, но ноги сами понесли к машине — они не слушались мозга, они жили своей, животной жизнью.
Я открыл заднюю дверь. Ручка была липкой — кто-то пролил сок. Я скользнул на сиденье. Кожаное, старое, потрескавшееся — холодное на ощупь, но через секунду оно нагрелось от моего тела. В салоне пахло табаком — дешёвым, кисловатым, — потом и чем-то сладковатым — освежителем, который давно выдохся и теперь отдавал синтетической ванилью. Дверь хлопнула. Звук был глухим, тяжёлым — как капкан, захлопнувшийся на лапе.
Мы поехали.
Я не мог отвести взгляда от водителя. Смотрел на его затылок — короткие седые волосы, жёсткие, торчащие ёжиком, под козырьком кепки. На его ухо — крупное, с мясистой мочкой, с тёмными волосками внутри раковины. На его шею — толстую, с глубокими складками, которые шевелились, когда он поворачивал голову. Он был староват — за пятьдесят, может, ближе к шестидесяти. Но в нём чувствовалась сила. Не спортивная, не сухая — тяжёлая, крестьянская, привыкшая таскать мешки и крутить баранку часами. Короткие, мощные руки лежали на руле — бицепсы натягивали рукав дешёвой рубашки. Пальцы — толстые, с грязноватыми ногтями, с жёлтыми мозолями на сгибах. Он то и дело поворачивал голову, чтобы посмотреть в боковое зеркало — тогда я видел его профиль: широкий, чуть приплюснутый нос, тяжёлый подбородок с ямкой, щетину, пробивающуюся сквозь смуглую кожу — чёрную, с белыми проплешинами.
А потом он поймал мой взгляд в зеркало заднего вида.
Улыбнулся. Медленно. Не отводя глаз. Улыбка была масляной, понимающей — он видел, как я на него смотрю. Видел мои горящие щёки, мои расширенные зрачки, мои пальцы, вцепившиеся в край сиденья.
Я резко отвернулся к окну. За стеклом проплывали грязноватые дома, пальмы с облезлыми стволами, рекламные щиты на арабском — вязь, которая казалась мне шифром. Сердце колотилось где-то в горле — я слышал его удары в ушах, в висках, в кончиках
Фантазии на заданную тему (?1). Из переписки