склонила голову и прикоснулась губами к обнажённой ступне матери, свешивавшейся с края кровати.
«Поздравляю тебя, мама, – прошептала она. – Это было... великолепно».
Машенька, не отставая, тут же упала на колени рядом и, обхватив другую ногу матери, принялась покрывать её щиколотку и икру восторженными поцелуями.
«Ты – настоящая царица! Даже такой богатырь пал перед тобой!»
Я стоял в растерянности, не зная, имею ли я право на подобное выражение чувств. Но Амалия Николаевна встретилась со мной взглядом и кивнула. Я опустился на колени рядом с сёстрами и, с благоговением, смешанным с жгучим стыдом и восхищением, приник губами к её пятке. Кожа была горячей, влажной, пахнущей потом, страстью и дорогими духами.
Мы лежали у её ног, три верных подданных, приветствующие свою повелительницу после великой победы. И она позволяла это, проводя рукой по волосам Зинаиды, потом Машеньки, а потом и по моей голове.
«Встаньте, – наконец сказала она. – Не стоит так унижаться».
«Это не унижение, мама, – страстно возразила Зинаида, поднимаясь. – Это аплодисменты. Мы слышали... всё. Это был не секс. Это был триумф. Ты показала нам, на что на самом деле способна женщина. Не на то, чтобы милостиво принимать поцелуи, а на то, чтобы подчинить себе самую дикую, первобытную силу. Заставить её служить своему наслаждению».
«Он был... как медведь, – с восторгом прошептала Машенька. – Но ты его укротила!»
Амалия Николаевна усмехнулась, и в её глазах мелькнула усталая мудрость.
«Укротила ли? Он получил то, что хотел. И я – тоже. Это был честный обмен. В нём нет ни моей победы, ни его. Есть... взаимность на уровне инстинктов. Он – земля, плоть, страсть. А я... – она сделала паузу, – я позволила этой земле взорваться подо мной вулканом. Но направляла извержение я».
Она взглянула на меня.
«Ты понял разницу, Алексей? Между служением поручика и... тем, что было сейчас?»
Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Разница была пропастью. Поручиком двигало обожание, желание угодить. Рябовым двигала жадная, необузданная страсть, которую она сумела оседлать.
«Оба подхода имеют право на существование, – заключила она. – Но для полного счастья женщине нужно и то, и другое. И галантный раб у ног, и дикий зверь в постели. Помни это».
Она потянулась и зевнула с неприкрытой, животной негой.
«А теперь оставьте меня. Я хочу отдохнуть. И... подумать. Степан Игнатьевич обещал вернуться завтра. С новыми... подарками».
В её голосе прозвучала та же манящая, опасная нотка.
Мы вышли, зачарованные и потрясённые. В коридоре Зинаида взяла меня за подбородок и заглянула в глаза.
«Ты видел? Это – высшая форма власти. Не та, что даётся из милости, а та, что берётся силой, через собственную страсть и силу. Мама не просто приняла его. Она вышла с ним на один уровень и сразилась. И осталась непобеждённой. Это – урок для всех нас. Особенно для тебя, Алексей. Твоё служение – это основа. Но ты должен мечтать вырасти не только в идеального слугу, но и в... достойного противника для такой женщины. Чтобы однажды заслужить право не только целовать ей ноги, но и... вызывать в ней такую бурю».
С этими словами она ушла в свою комнату. Машенька же, вся ещё возбуждённая, прошептала мне на ухо:
«Я тоже хочу такого... чтобы кричал, и чтобы кровать скрипела, и чтобы вся в дрожи... Но потом, чтобы он лежал у моих ног и целовал их, как ты... Или ты, Алёша, смог бы быть таким? И зверем, и рабом?»
Она не ждала ответа, скользнув в свою комнату. Я же остался один в полумраке коридора, прислушиваясь к тишине, которая теперь казалась звенящей от недавней бури.
Fantazy