комнаты и расскажи нашим гостьям о своём первом серьёзном наказании в Отрадном. Что ты совершил и как был исправлен».
Все взоры устремились на меня. Горло сжалось. Но приказ был приказом. Я встал и, глядя в пол, начал рассказывать голосом, в котором старался не дрогнуть:
«Летом... я позволил себе проявить излишнее внимание к одной кузине, оскорбив тем самым чувства другой. Я был виновен в легкомыслии и неверности... по отношению к тем, кому поклонялся. За это госпожа Зинаида Афанасьевна подвергла меня... порке розгами».
В комнате прокатился вздох ужаса. Девицы вжались в спинки кресел.
«И... это помогло?» – спросила Надя Лютовская, бледнея.
«Это очистило меня, – ответил я искренне. – Боль была сильной, стыд – ещё сильнее. Но после, когда я стоял на коленях и целовал ногу той, которая меня наказала... я чувствовал не унижение, а облегчение. Как будто грех был смыт. Я понял глубину своей вины и цену прощения. С тех пор мысль о том, чтобы снова огорчить её, для меня невыносима».
«Вот видите, – сказала Амалия Николаевна. – Наказание не сломило его. Оно возвысило. Оно установило ясные границы и показало, что нарушение этих границ имеет серьёзные последствия. Мужчина, испытавший подобное, уже никогда не посмеет относиться к женщине легкомысленно. Он будет знать, что за её милостью стоит сила. Сила, которую она может применить, чтобы вернуть его на путь истинный».
«Но... это жестоко, – прошептала Лизавета Рождественская.
«Жестоко – позволить мужчине распуститься и тиранить вас, – парировала Зинаида. – Жестоко – наблюдать, как он теряет к вам уважение из-за вашей слабости. Наказание – это акт заботы. Как мать, которая шлёпает ребёнка, чтобы уберечь его от огня. Вы спасаете его душу от пороков гордыни и грубости, возвращая его к его естественному, благородному состоянию – состоянию слуги и поклонника».
Девицы молча переваривали услышанное. Идея была чудовищной, но преподнесённой с такой ледяной, неопровержимой логикой, что она начинала казаться почти разумной.
«А теперь о самом сложном, – продолжила Амалия Николаевна. – Как приучить его к мысли, что ваше внимание могут делить другие? Что ваши измены – не предательство, а доказательство вашей высшей ценности?»
Она взглянула на меня.
«Алексей, расскажи им снова о своей будущей жене. Но теперь добавь, как, по-твоему, она должна вести себя, если у неё появится поклонник? Что ты должен увидеть, чтобы не ревновать, а гордиться?»
Я закрыл глаза, пытаясь собрать мысли воедино. Я говорил не по заученному тексту, а из глубин своего преображённого сознания.
«Она... она не должна это скрывать. Но и не должна этим хвастаться. Она должна вести себя... естественно. Если другой мужчина оказывает ей знаки внимания при мне... она должна принять их с тем же снисхождением, с каким принимает мои. Позволить ему поцеловать руку... или, если он достоин, край платья. А я... я должен в этот момент стоять рядом. И радоваться за неё. Потому что это означает, что другие признают то же, что и я – её совершенство. А потом, когда мы останемся одни... я должен буду поблагодарить её. За то, что она позволила мне быть свидетелем её триумфа. И... попросить милости – позволить мне, как самому преданному, целовать её ноги, в то время как другие целуют лишь руки».
В комнате повисла тягостная, но завороженная тишина. Девицы смотрели на меня, как на диковинного зверя, говорящего человеческим голосом.
«Идеальная картина, – одобрительно кивнула Амалия Николаевна. – Вы должны воспитывать в мужчине не собственника, а ценителя. Коллекционера, который гордится тем, что в его коллекции – самый желанный экспонат, на который приходят посмотреть другие коллекционеры. Его задача – не запирать экспонат
Интерес к сексу