Стук в дверь был тихим, но властным — не три дробных, как у Зинаиды, а два чётких, как у Машеньки. Сердце ёкнуло, забилось с новой силой. Я вскочил, накинул халат на пижаму и подошёл к двери.
— Войди, — прозвучал из-за двери её голос, низкий для её лет, полный сонной томности.
Я открыл. В проёме, озарённая тусклым светом ночника из коридора, стояла Машенька. Она была в той же полупрозрачной сорочке из тончайшего батиста, что и в ту памятную летнюю ночь. Только теперь её волосы, медные и пышные, были распущены не так небрежно — они лежали волной на плечах, будто ею специально уложенные. В руках она держала небольшой серебряный подсвечник с одной горящей свечой. Пламя отбрасывало дрожащие тени на её лицо, делая его одновременно юным и непостижимо зрелым. В её карих глазах, обычно таких озорных, горел теперь спокойный, властный огонь.
— Ты не спишь, — констатировала она, не спрашивая. — Я знала. Впусти меня, Алёша.
Я отступил, пропуская её. Она вошла, поставила подсвечник на комод, и комната наполнилась тёплым, медовым светом и лёгким запахом воска и её ночных духов — смеси фиалки и чего-то тёплого, молочного. Она оглядела мою скромную обитель, потом повернулась ко мне.
— Сегодняшний день... был тяжёлым, — сказала она, подходя так близко, что я чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань. — Папа... и мама. Это было страшно и... прекрасно. Видеть такую силу. Такую власть. Это заставило меня о многом подумать. О том, чего я хочу. И о том, что ты для меня значишь.
Она села на край моей кровати, сложив руки на коленях. Её поза была небрежной, но в ней читалась абсолютная уверенность хозяйки положения.
— Зина считает, что истинная власть — в строгости, в дисциплине, в умении подчинять силой воли. Мама доказала сегодня, что это правда. Но я... я думаю, есть и другая власть. Власть, которая рождается не из страха, а из желания. Из жажды. И я хочу, чтобы ты захотел меня так, как никто и никогда. Не как госпожу, которой поклоняются из долга, а как богиню, которую обожают в исступлении. Ты понимаешь меня, Алёша?
— Да, Мария Афанасьевна, — прошептал я, чувствуя, как пересыхает в горле. — Я всегда этого хотел.
— Тогда докажи, — её голос стал тише, но оттого лишь более повелительным. — Докажи, что лето не прошло даром. Что все эти уроки, все эти поцелуи, все эти минуты у моих ног были не игрой. Что в твоей душе родилось нечто настоящее. Встань на колени. Начни с самого начала. Как в первый раз. Но на этот раз... не останавливайся. Пока я не скажу.
Мне не нужно было повторять приказ дважды. Я опустился на колени перед ней на прохладный паркет, чувствуя, как каждый нерв в теле поёт от ожидания. Я взял её руку, лежавшую на колене, и прижался губами к тыльной стороне ладони, к каждому пальчику. Потом медленно, не отрывая взгляда от её лица, скользнул вниз, целуя её лодыжку через тонкую ткань сорочки. Задержался там, вдыхая знакомый, сводящий с ума аромат её кожи.
— Сними с меня туфельки, — приказала она.
На её ногах были лёгкие бархатные туфельки без задников. Я с благоговением снял их, один за другим, и отставил в сторону. Её босые ступни, белые и совершенные в колеблющемся свете свечи, оказались передо мной. Я припал к ним, и первый поцелуй был как возвращение домой. Я целовал подъёмы, пятки, каждый палец, вкладывая в прикосновения всю ту смутную, жгучую нежность, что копилась во мне с
Как ты ко мне пришёл или ох эта нежность...