Она полежала ещё немного, потом встала и начала одеваться. Я смотрел, как её силуэт движется в сумраке, и чувствовал, как сердце переполняется такой нежностью, что, казалось, вот-вот разорвётся.
— Спи, мой верный рыцарь, — сказала она у двери, уже одетая в свою сорочку, с подсвечником в руке. — И помни этот вечер. Пусть он согревает тебя в долгие зимние ночи. Мы ещё не раз повторим наш... ритуал.
Она ушла, оставив дверь приоткрытой. Я остался лежать в постели, на которой ещё хранился её запах и тепло. Я поднёс пальцы к губам, ещё влажным от неё, и закрыл глаза. В голове не было ни мыслей о будущем, ни угрызений совести, ни страха. Была только тихая, всеобъемлющая уверенность: я на своём месте. Я служил своей госпоже так, как она того желала. И в этом служении обрёл такую полноту счастья, о которой не смел и мечтать. Я был её рабом, её поклонником, её тайным любовником. И каждая из этих ролей была прекрасна.
Мои каникулы заканчивались, но история — нет. Впереди была ещё целая зима, возвращение в гимназию, взрослая жизнь. Но я знал одно: каким бы ни было моё будущее, его сердцевиной навсегда останется эта московская зима, этот дом, эти женщины. И тихий шёпот Машеньки в ночи: «Целуй меня там, Алёша...» — самый сладкий и самый властный приказ из всех, что я когда-либо получал.
Глава 20. Скандал в благородном семействе
Сон после той ночи был тяжёлым, как при лихорадке. Я провалился в него, словно в топь, и проснулся от резкого рывка за плечо. Передо мной стояла горничная Глаша.
— Барыня приказывает вам немедленно одеться и явиться к ней, — проговорила он отрывисто. — Не мешкая.
Сердце упало. Ледяная струя страха пробежала по спине. Я одевался дрожащими руками, чувствуя, как с каждым движением в памяти всплывают обрывки прошлой ночи: шёпот, пламя свечи, вкус её кожи... Визги Маши в экстазе наверняка слышал весь дом. Мысль молотом ударила в виски.
Коридор второго этажа, обычно тихий и пустынный, сегодня казался наполненным невидимым гулом. Из-за дверей будуара Амалии Николаевны доносились приглушённые рыдания и резкий, визгливый голос Зинаиды. Я, не смея поднять глаз, вошел в комнату.
Амалия Николаевна стояла у камина, её лицо было бледным и жёстким, как у античной маски. Она была одета в тёмное, строгое платье, и даже её осанка, всегда горделивая, сейчас казалась неестественно прямой, словно её удерживал стальной прут. Зинаида стояла рядом с ней, скрестив руки на груди. Её лицо было искажено холодной, невыразимой яростью, а на левой щеке Машеньки, которая рыдала, уткнувшись лицом в спинку кресла, алел отчётливый красный след от пощёчины.
— На колени, — прозвучал ледяной голос Амалии Николаевны. Это был не приказ госпожи слуге. Это был приговор.
Я рухнул на колени. Паркет был холодным и твёрдым.
— Ты... ты... негодяй! — голос Амалии дрожал. — Мы приютили тебя! Как сына! А ты... ты! Под кровом моим! Мою дочь!
— Мама, нет! — взвизгнула Машенька, отрываясь от кресла. Её лицо было заплаканным и опухшим. — Он ничего такого не делал! Клянусь! Он... он только... языком... Я осталась девственницей! Честное слово!
— Молчи! — огрызнулась Зинаида, и в её голосе звучала такая ненависть, что я вздрогнул. — Ты опозорила себя, меня, всю нашу семью своими животными воплями! Вся прислуга слышала! Вся Москва будет зубоскалить! Ты думала только о своём скотском удовольствии!
— А ты! — Машенька обернулась к сестре, и в её глазах вспыхнул отчаянный огонь. — Ты просто завидуешь! Потому что у тебя
Игрушка для "кожаных сестричек"