третий день она поймала себя на том, что надела лифчик. Просто так. Дома. В будний вечер.
Василий ничего не заметил. Он, как всегда, сидел перед телевизором, расстегнув пуговицу на брюках, и пил пиво из банки. Таня постояла в дверях гостиной, глядя на его затылок, на складки жира над воротником, на то, как он отрывисто смеялся над дурацкой комедией, — и вышла.
На четвёртый день она не выдержала.
Олег сидел на кухне, ковырялся в телефоне. Таня вошла, постояла у стола, потом села напротив. Пальцы комкали край полотенца.
— Олежек... — голос дрогнул. Она прокашлялась. — А этот твой... Саша. Он чего не приходит больше?
Олег поднял голову. Внутри у него всё запело.
Она сидела перед ним — мать, примерная жена, женщина, которая ещё неделю назад возмущалась одной мысли о молодом поклоннике. Теперь она спрашивала сама. Губы поджаты, но глаза выдают — в них металось то самое выражение, которое Олег видел у девчонок в школе, когда те ждали внимания парня постарше.
— А что, надо? — он растянул слова, наслаждаясь моментом.
Таня отвела взгляд. Полотенце в пальцах скрутилось в жгут.
— Просто интересно. Познакомились вроде... и пропал.
— Мам, — Олег отложил телефон и облокотился на стол. — Он стесняется.
— Чего? — она подняла брови. — Чего ему стесняться?
— Ну, Саша сказал, что ему показалось, будто ты ему не рада. — Олег пожал плечами. — Что он тебе неприятен.
Таня вспыхнула. Щёки залило краской — не нежной, не розовой, а алой, горячей, от корней волос до ворота платья.
— Это глупости! — она даже привстала. — Кто ему такое сказал? Я была... я была рада. Очень рада. Он хороший мальчик. Вежливый. Воспитанный. И я... почему он вообще мог такое подумать?
Олег смотрел на мать и внутренне улыбался. План удался. Она клюнула. Она сама заглотила крючок вместе с леской и грузилом. Он выждал паузу — как рыбак, дающий рыбине натянуть леску, — и только потом сказал:
— Завтра приведу.
Таня замерла. Руки опустились. Полотенце упало на колени.
— Правда?
— Уже открыто улыбаясь. — Олег и правда улыбнулся, не скрываясь. — Скажу, что ты его ждёшь. Что он дурак, если думает иначе. Придёт. Куда он денется?
Таня выдохнула. Длинно. С облегчением. Поправила волосы — тот самый жест, быстрый, почти нервный, — и поднялась.
— Ну... ладно. Приводи. Я пирог испеку. С яблоками. Ты говорил, он сладкое любит?
— Любит, — кивнул Олег.
Мать кивнула в ответ и вышла из кухни. Уже в коридоре она вдруг остановилась и сказала — тихо, почти про себя:
— Я правда была ему рада.
Олег ничего не ответил. Он сидел и смотрел на то место, где она только что стояла, и представлял завтрашний день.
На следующий день он встретился с Сашей в той же забегаловке, где всё началось. Саша слушал его рассказ и улыбался — медленно, растягивая губы, как довольный кот. Ноготь выбивал дробь по кружке с чаем, но теперь в этом стуке слышался не нервный тик, а предвкушение.
— Я же говорил, — Саша откинулся на стуле. — Я же тебе говорил. Сучке захочется. Четыре дня. Всего четыре дня. А ты боялся.
— Я не боялся, — Олег поморщился.
— Боялся, боялся. Думал, мамочка не такая. — Саша подался вперёд. Голос стал ниже, интимней. — А они все такие, Олег. Все. Им только дай понять, что они ещё кому-то нужны. Особенно таким, как твоя мать — засидевшимся, забытым. Муж её не трахает — я же говорил. Баба с голодухи готова на что угодно.
Олега покоробило. «Сучке захочется». «Баба с голодухи». Слова резали слух. Он хотел
Проигравшая