Сергей открыл глаза и несколько секунд лежал совершенно неподвижно, глядя в потолок. Комната была наполнена густым, почти осязаемым запахом — тяжёлым, сладковатым, пропитанным вчерашним сексом. Запах спермы, женского возбуждения, пота и лёгкого, уже чуть выдохшегося аромата духов Кати. Воздух казался вязким, словно его можно было резать ножом. Простыня под ним была смята и влажная в некоторых местах. Он медленно повернул голову.
Катя лежала посередине кровати — совершенно голая. Красное платье, в котором она вчера так старалась выглядеть красивой и желанной именно для него, было сброшено и смято у изголовья, как ненужная вещь. На её коже, особенно на внутренней стороне полных бёдер, на мягком животе и на тяжёлой, чуть обвисшей груди, виднелись подсохшие белесые следы. Между слегка раздвинутых ног всё ещё блестело — тонкая, уже подсыхающая дорожка, которая медленно стекала на простыню. Она дышала глубоко и ровно, как человек, который долго не спал и наконец вырубился от изнеможения. Её лицо даже во сне было чуть усталым, с лёгкой морщинкой между бровей.
Сергей почувствовал, как в груди поднимается что-то тёмное, тяжёлое и одновременно очень тёплое. Не злость. Не отвращение. А что-то гораздо более сложное — смесь неожиданного возбуждения, странного чувства власти и глубокой, почти болезненной близости. Он посмотрел на сына.
Макс спал, прижавшись к материнской груди. Его маленькая рука лежала на её животе — именно там, где вчера заканчивалась ладонь отца. Член мальчика — всё ещё полутвёрдый — упирался ей в бедро. Даже во сне лицо Макса было красным, а дыхание чуть сбитым. Сергей поймал себя на мысли, что ему не хочется отталкивать сына. Наоборот. Эта картина — его жена, его сын, их тела, всё ещё связанные вчерашним, всё ещё отмеченные друг другом — вызывала у него странное, тяжёлое, почти животное возбуждение. Он не ожидал этого от себя. И это пугало не меньше, чем сам факт того, что произошло.
Он сел. Движение матраса и лёгкий скрип пружин заставили Катю пошевелиться. Она открыла глаза медленно, будто боялась того, что увидит, когда полностью проснётся. Сначала посмотрела на мужа — долго, внимательно, будто пыталась понять, кто теперь перед ней. Потом — на сына, лежащего рядом, прижавшегося к ней. Её лицо на мгновение исказилось: стыд, ужас, растерянность и что-то ещё — что-то очень похожее на облегчение. Но она не вскрикнула. Не отодвинулась. Просто лежала, глядя на них обоих, и Сергей видел, как по её щеке медленно, очень медленно скатывается одна-единственная слеза. Она не вытерла её.
— Значит... это не сон, — тихо сказала она. Голос был хриплым, усталым, с лёгкой дрожью. Она говорила так, будто сама себя уговаривала поверить в реальность.
Сергей покачал головой. Движение было медленным, почти тяжёлым.
— Нет. Не сон.
Он не стал сразу ничего объяснять. Просто смотрел на неё — на эту женщину, которая вчера встала на колени перед их сыном, которая позволила ему кончить себе в рот, а потом позволила ему войти в неё, пока муж смотрел. И которая сейчас лежала между ними — голая, испачканная, и всё ещё не пыталась закрыться.
Катя медленно моргнула. Ещё одна слеза скатилась, но она не заплакала по-настоящему. Просто лежала и дышала — тяжело, неровно. Её тело помнило всё. Внутри всё ещё было тепло и скользко, мышцы бёдер слегка ныли, а между ног ощущалась постоянная, влажная тяжесть — напоминание о том, что в неё кончили дважды за ночь и ещё раз утром. Она чувствовала себя грязной. И в то же время — странно живой. Будто кто-то наконец-то увидел её не просто
В позе наслаждения