Тьфу-тьфу, но пока справляюсь со всем, хоть это и тяжело, — мысленно подытожил он, прикрывая глаза и позволяя горячему воздуху окончательно снять накопившийся в мышцах стресс.
Он посидел так еще минут десять, ни о чем не думая. Организм требовал уже избавиться от лишней влаги, и Кирилл, лениво потянувшись, спустился с полки. Хмель после пива уже не давил на мозги, оставив лишь приятную легкость. Накинув на плечи простыню, он вышел в предбанник, собираясь в туалет и глотнуть свежего воздуха, а заодно поинтересоваться как там у ребят.
Выйдя на крыльцо бани, Кирилл сразу обратил внимание на то, как сгустились деревенские сумерки. Небо стало глубокого чернильного цвета, а на участке вовсю закружились комары, привлеченные теплым светом огней лампы бани и дома.
А в горящем окне дома дернулась шторка на кухне.
— А-а-а, понятно, где все, — Ну и правильно, чего комаров на улице кормить, они сейчас голодные.
Он повернул по тропинке в сторону деревянного туалета, стоявшего на самом краю участка, у старой, заросшей малинником межи. Шлепанцы тихо шуршали по примятой траве, которая к ночи уже начала покрываться первой прохладной росой. Вокруг стоял мерный треск кузнечиков в траве, а вдалеке отдавалось эхом ленивым лаем собаки где-то на другом конце поселка. Воздух после душной парилки казался невероятно вкусным — он пах сырой землей, ночной свежестью и едва уловимым сладковатым дымком от догорающего мангала.
Кирилл шел не торопясь, наслаждаясь этой минутой полного уединения. Голова была пустой и легкой, но поднятая за столом тема старых деревенских похождений всё-таки пустила легкие корни в его мысли.
Манька. Мария. Маша.
Он не вспоминал о ней, наверное, лет пятнадцать. А ведь то лето его восемнадцатилетия было чертовски ярким. Вечер тогда стоял точно такой же, как сегодня — тихий, парный, пахнущий остывающей землей и сухой травой. Кирилл прикрыл глаза, и память тут же услужливо вытащила из закромов картинку: жаркий июльский полдень, пыльная проселочная дорога и она.
Обычная девчонка из соседской компании: густые русые волосы, вечно растрепанные и выгоревшие на солнце почти до белизны, задорный вздернутый нос и россыпь крупных, ярких веснушек на щеках и переносице. Она всегда ходила в коротком ситцевом сарафане на бретельках и босиком, сверкая загорелыми до черноты коленками.
А потом, в то лето, всё резко изменилось. Приехав на каникулы, Кирилл вдруг заприметил её вечером на местных деревенских танцах у клуба. Манька как-то незаметно, но поразительно быстро округлилась и оформилась. На эти танцы она пришла заметно прихорошенной: губы накрашены яркой помадой, на шее красовались бусы, а новый сарафан на тонких лямках натянулся на её неожиданно пышной и тяжелой груди, которая упруго колыхалась при каждом движении. Было видно, что Манька волнуется, топчется у входа и явно кого-то ждет, то и дело вглядываясь в сгущающиеся сумерки.
Кирилл тайком выпив тогда взятого у деда самогона для храбрости, он решил действовать. Подошел и стал настойчиво звать её с собой, обещая показать какую-то городскую диковинку и дать послушать новую кассету на плеере. Манька поначалу робела, отнекивалась и косилась в сторону дороги. Но Кирилл не отступал, уверенно беря её за руку и увлекая за собой. В конце концов, завороженная его словами она сдалась и послушно пошла за ним в темноту, мгновенно забыв, что ждала кого-то — да и не важно это было...
Пройдя по дороге ещё чуть, он увидел соседский стог сена и флешбэк накатил так отчетливо, будто это было вчера. Тот самый дедовский сеновал, густо пахнущий сухой тимофеевкой и пылью. Сквозь щели в бревенчатой крыше пробивались лучи лунного света. Манька сидела
вот она жизнь