Миссионерская поза — он вошёл сильно, глубоко, и я наконец получила то, чего искала. Его толчки были размашистыми, методичными, и с каждым ударом внутри меня закручивалась спираль. Я вцепилась в простыню, выгнулась. Мир сузился до одной точки — места соединения наших тел, мокрого, горячего, пульсирующего. Мои бёдра задрожали. Мышцы сжались вокруг него в долгом спазме, и я закричала — низко, гортанно, не сдерживаясь. Он сделал ещё несколько толчков и тоже излился, на этот раз глубже, чем прежде.
Мы лежали. Дышали. Потом он снова плеснул коньяка, и мы выпили молча. В воздухе висел запах секса и можжевельника.
— Теперь задница, — сказал он ровно.
Я мотнула головой. Нет. Только не это.
— Я сказал: задница.
— Я не согласна на это, — ответила я, и голос дрогнул, но прозвучал твёрдо.
Его лицо не изменилось, но глаза налились кровью. Он поднялся, взял меня за волосы — не больно, но цепко — и повёл к двери. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и я вылетела на бетонную дорожку. Он догнал, схватил опять за волосы, подтащил к калитке. И вот я на улице. Голая.
— Ты что, дурак? Отдай одежду!
Крик в пустоту. Дверь дома захлопнулась с таким грохотом, будто отсекла меня от всего цивилизованного мира. Щелчок замка — и я осталась один на один на пустынной улице. Голая. Беззащитная. Лишенная даже призрачного права на уважение. Холодный воздух лизнул кожу, и меня пробила крупная дрожь — не столько от сквозняка, сколько от осознания катастрофы.
Ночь. Чужой дом. Другой берег Волги.
Внутри всё выло от унижения. Я ведь просто хотела в первый в жизни поехать на море, хотела верить, что это просто работа. Но клиент видел во мне не человека, а вещь, которую можно выбросить на помойку, когда она «испортила настроение».
Пошла по улице, и она казалась бесконечной. Каждый шорох за калитками заставлял сердце замирать. Я прижимала руки к телу, пытаясь стать меньше, незаметнее, будто это могло скрыть мою наготу
Этот путь до общежития стал моим персональным адом. Я превратилась в тень. Перебегала от дерева к дереву, от одной темной ниши к другой, стараясь держаться подальше от редких проходов и света фар. Гравий обжигал ступни, асфальт казался наждачной бумагой. Каждый взгляд случайного полуночного прохожего, который я ловила на себе, ощущался как удар хлыстом. В их глазах я читала не жалость, а брезгливое любопытство.
Я выбралась на проспект. Частный сектор спал — ни огонька, ни движения. Голые ноги скользили по сырой траве обочины. Мост светился вдалеке цепочкой фонарей. Я пошла к нему, прижимаясь к заборам, прячась в тени, когда проезжала редкая машина
У моста я замерла. Пост ГИБДД, освещённый прожекторами. Меня, голую, заметят сразу. Обошла по низине, по скользким камням у воды, пачкая ноги в иле.
Дорога шумела — грузовики, легковушки. Мост длинный, пешком не пройти незамеченной. Я стояла в канаве и думала, как переправиться. В голове билась только одна мысль: добраться до общаги.
Около полуночи у светофора затормозила «Газель» с будкой. Водитель вышел, матерясь, пинать колесо. Я метнулась из кустов к заднему борту. Тент был расстёгнут. Подтянулась, перевалилась внутрь — спасибо физруку Рамазану Наримановичу, гонял он нас на физре хорошо. «Дура, ты ещё его потный хуй вспомни, хотелось пораньше зачёт сдать и домой поехать». В кузове темно, пахнет деревом и соляркой, какие-то доски. Забилась в угол, замерла.
Машина тронулась. Я ехала, вжимаясь в вибрирующий пол, считая секунды по стыкам моста. Когда колёса загудели по правобережной развязке, я откинула тент и спрыгнула на ходу. Упала, ободрала колено о гравий. Вскочила. Позади — никого.
Маленькая, да удаленькая. Часть 2