В кают-компании повисла тишина. Потом Петрович кивнул.
— Поняли, Яна. Не торопим.
Она вернулась на камбуз и закрыла дверь. Прислонилась к стене. Сердце колотилось.
Она только что согласилась. Ещё не вслух, но — согласилась.
И впереди у неё было семь месяцев. Двадцать три мужика. И целый океан.
***** Ночь после разговора с капитаном Яна не спала.
Она лежала на узкой койке в своей трёхметровой каюте, уставившись в серый металлический потолок, и слушала, как волны бьются о борт где-то совсем рядом, за тонкой переборкой. Двигатели гудели ровно, низко, убаюкивающе. Раньше этот звук помогал ей засыпать. Теперь он казался зловещим — как будто само судно было живым существом, которое везло её не в порты Юго-Восточной Азии, а куда-то совсем в другое место. В место, откуда не возвращаются прежними.
Она прокручивала в голове слова капитана. «Забота об экипаже в самом широком смысле». «Неофициальная, но устойчивая традиция». «Если вы откажетесь, я не смогу гарантировать вашу безопасность».
Безопасность. Смешное слово. Она работала поваром. Она должна была стоять у плиты, жарить оладьи, варить борщи. Её безопасностью должна была быть охрана труда — не поскользнуться на мокром полу, не обжечься о кипящее масло. А теперь речь шла о другом. О том, что её тело — это не только инструмент для работы. Это ресурс. Общественный ресурс. И этот ресурс должен расходоваться на благо экипажа.
Она села на койке. За иллюминатором была чернота — ни звёзд, ни луны, только бесконечная тьма Балтийского моря. Часы на стене показывали три утра. Через два часа нужно было вставать и готовить завтрак. А она не спала ни минуты.
«Я не шлюха. Я повар. Я хороший повар. Я не буду этого делать».
Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и отвращения, уже зрело другое чувство. Любопытство. Она гнала его. Она стыдилась его. Но оно было там — тихое, настойчивое, как комариный писк в тишине ночи. «А что, если? Что, если это не так ужасно? Что, если тебе даже понравится? Ты четыре года без мужчины. Ты хочешь. Ты знаешь, что хочешь».
Она помотала головой, отгоняя эти мысли. Нет. Это не может ей понравиться. Это насилие. Это принуждение.
Утром она вышла на камбуз с твёрдым намерением вести себя как обычно. Приготовила завтрак — гречневую кашу с тушёнкой, нарезала хлеб, сварила кофе. Всё как всегда. В семь утра экипаж собрался в кают-компании. Яна разносила тарелки, улыбалась, отвечала на приветствия. Но что-то изменилось.
Мужчины смотрели на неё по-другому. Не так, как в первые дни, когда они только знакомились — с интересом, с любопытством. Теперь в их взглядах было что-то новое. Ожидание. Молчаливый вопрос. Некоторые откровенно разглядывали её фигуру, когда она наклонялась над столом — её узкую талию, её большую попу, обтянутую форменными брюками. Она чувствовала эти взгляды кожей, и от них по спине бежали мурашки.
— Яна, — окликнул её Петрович, когда она проходила мимо с чайником. — Ты сегодня какая-то бледная. Не выспалась?
— Всё нормально, — ответила она, не оборачиваясь. — Качка мешает.
— Качка тут ни при чём, — пробормотал кто-то за соседним столом. Кажется, Аркадий. Несколько человек тихо засмеялись.
Яна сделала вид, что не слышала. Но её щёки залились краской. Она знала, о чём они думают. Она знала, что они знают. Капитан, должно быть, уже провёл с ними беседу. Или они сами всё поняли — по его намёкам, по его тону, по тому, как он смотрел на неё теперь.
После завтрака она мыла посуду, когда на камбуз зашёл Сергей. Механик. Угрюмый, молчаливый, с вечно испачканными мазутом пальцами. Он никогда не заходил к ней
СТЕСНИТЕЛЬНЫЙ КАВАЛЕР