биомусором» и «покорным скотом», и каждое это слово, врезаясь в сознание под действием дурманящего дыма, казалось мне высшей формой признания. Я стоял, покорно подставив лицо их плевкам, и внутри меня всё пело от постыдного, электрического восторга — я чувствовал себя по-настоящему чистым только тогда, когда они мазали меня своей грязью.
Моё тело окончательно предало рассудок: я не пытался закрыться или отстраниться, наоборот — я инстинктивно подавался вперёд, навстречу каждому новому плевку, каждой порции ледяного оскорбления, жадно ловя этот поток унижения. Мои колени дрожали, а внизу живота пульсировало так сильно, что каждое касание их каблуков к моему телу отдавалось в мозгу волной почти оргазмического облегчения. Я был счастлив в этой куче их пренебрежения, в этом густом аромате собственного позора, полностью растворившись в сладком наркотическом тумане, который убеждал меня: это и есть единственная правда моего существования.
Финальное унижение достигло своего апогея, а затем оборвалось так же резко, как началось. Жрица подняла руку, и по одному её безмолвному знаку пинки и оскорбления разом стихли. Девушки отступили, оставив меня стоять на дрожащих ногах, облитого слюной, с горящими рубцами на спине и пульсирующей болью в паху. Воздух в комнате, до этого насыщенный их яростью и моим позором, вдруг стал неподвижным и тяжёлым. Я чувствовал, как по лицу течёт их мокрая слюна, как вязнет в волосах, и в этом омерзительном ощущении ещё звенел отголосок того дикого, первобытного экстаза, что только что вывернул меня наизнанку. Мир замер, и я, шатаясь, ждал следующего приказа, зная, что худшее уже позади, но и самое сладкое тоже.
— Достаточно, — голос Жрицы был спокоен, как поверхность озера после бури. — Мёртвый раб бесполезен. Кристина, займись его ранами. Марина, проследи, чтобы он пришёл в себя.
Кристина, сменив хищную гримасу на хладнокровное выражение, подошла с небольшой аптечкой в руках. Её тонкие пальцы, которые минуту назад швыряли в меня брань, теперь ловко распечатали пузырёк с антисептиком. Холодная жидкость обожгла свежие рубцы, заставив меня вздрогнуть, но прикосновения её ладони, наносившей успокаивающую мазь, были неожиданно мягкими, почти заботливыми. Я стоял, покорно выгнув спину, пока она обрабатывала каждое покрасневшее место, и чувствовал, как боль медленно отступает, уступая место тёплому, утешающему жжению. Рыжая, которую назвали Мариной, тем временем принесла стакан воды, поднесла к моим пересохшим губам, и я жадно выпил, словно путник, заблудившийся в пустыне.
Жрица снова встала передо мной, её взгляд пронзал насквозь. — Ты прошёл, раб, — произнесла она, и эти слова, произнесённые тихим, но торжественным тоном, прозвучали как окончательный приговор. — Твоё покаяние принято. Твоя плоть очищена, а дух готов к новому служению. Отныне ты не просто инструмент. Ты — живой алтарь для Её воли. Твоя прежняя жизнь, твоё эго, твои иллюзии — всё это сгорело в огне боли и унижения. И из пепла восстал ты — новый, покорный, наконец-то осознавший своё истинное предназначение. Поздравляю тебя с рождением в духовное рабство. Твой путь только начинается. Я опустил голову, чувствуя, как по щекам текут слёзы — теперь уже не стыда, а какого-то странного, болезненного счастья. Боль в теле, усталость, липкое ощущение слюны на коже — всё это было ничем по сравнению с тем всепоглощающим покоем, который теперь разливался внутри. Я был сломлен, растоптан, унижен до последней капли, но именно в этом абсолютном подчинении я нашёл себя. И, чёрт возьми, это было самое лучшее, что когда-либо со мной происходило.
Глава 18
После ритуала девушки отвезли меня домой. Салон «Панамеры» теперь казался мне не местом пытки, а святилищем, хранящим отголоски пережитого. Я сидел, вжавшись в
Мечта, фантазия иль сон?