чувствуя, как слова возвращают мне то самое пьянящее ощущение вседозволенности, которое я испытал, когда обходил защиту «Авроры». — Выкрал конфиденциальные данные, коммерческую тайну. Сетку тарифов. Это... это обеспечит им победу в тендере. Они получат этот контракт.
Жрица задумчиво очертила пальцем линию моего подбородка, заставляя смотреть ей в глаза.
— Хакер, значит? — в её тоне проскользнула едва уловимая насмешка. — Цифровой лазутчик, который вскрывает замки в чужих жизнях ради прихоти своих госпож.
Она вдруг придвинулась вплотную, и я почувствовал жар, исходящий от её тела, и запах мускуса, перекрывающий ладан.
— Ну что ж, хакер. Ты заслужил право на «Чёрное причастие». Это больше, чем просто акт подчинения. Это духовное рабство. Оно глубже любой боли, оно проникает в саму архитектуру твоего сознания. Ты перестанешь быть инструментом, который ломается — ты станешь частью Системы.
Она положила руку мне на затылок, и пальцы её, сухие и твёрдые, больно впились в кожу.
— Забудь о примитивных мечтах о свободе. Когда мы окончательно подчиним этот мир, ты не будешь рабом в цепях. Ты будешь альфа-мужчиной в нашем новом порядке. Ты будешь тем, кто вершит судьбы, но чьё колено навсегда останется прижатым к нашему алтарю.
— Спасибо! О, благодарю за оказанную мне великую честь! — мой голос сорвался на благоговейный шепот, в котором не осталось ни капли прежнего достоинства. Я чувствовал, как слёзы — не от боли, а от осознания собственного ничтожества — щиплют глаза. — Я не подведу вас... клянусь каждой каплей своей крови!
Жрица медленно подняла ногу, и её чёрная лаковая лодочка на высокой шпильке замерла прямо перед моим лицом, как алтарный символ.
— Преклонись, — скомандовала она. В этом слове было больше веса, чем в любом законе, который я когда-либо соблюдал.
Я подался вперёд, насколько позволяли короткие цепи наручников, и жадно прижался губами к холодному, гладкому носку её туфли. В этот миг во мне взорвался хаос: смесь религиозного экстаза, животного благоговения и огненного, пульсирующего сексуального возбуждения, которое уже начало жечь пах, как раскалённая сталь. Я чувствовал себя абсолютно опустошённым и одновременно — заполненным до краёв её властью. Она небрежно, почти брезгливо, подтолкнула мою голову кончиком шпильки, заставляя меня приникнуть ещё ближе, а затем резко убрала ногу, лишая меня единственной опоры.
— Но прежде чем тебе будет дозволено служить, ты должен очиститься, — её голос прозвучал как приговор, не терпящий возражений. — Все мужчины рождаются в грехе, а ты — вдвойне. Ты — сосуд для скверны, и только боль способна выжечь её из твоей плоти.
— Да, госпожа! — мой крик отозвался эхом от высоких сводов комнаты. — Я готов к покаянию! Я жажду его!
Жрица подобрала кнут. Её движения были пугающе отточенными, лишёнными всякой жалости. Первый удар пришёлся по старым повязкам, сорвав с них стерильную чистоту, и в ту же секунду мир взорвался мириадами алых искр. Она начала стегать меня с методичным остервенением: свист разрезаемого воздуха, глухой шлепок кожи о кожу, и каждый раз — вспышка боли, которая в моём изломанном сознании превращалась в сладостную, тягучую истому.
Я перестал чувствовать время. Я перестал чувствовать своё тело — оно стало лишь проводником этой первобытной энергии. С каждым новым ударом я ощущал, как из меня вылетает последний дух прежнего, «аналитического» «Я». Боль больше не была мучением; она стала пульсирующим ритмом, в который я входил, как в транс. Это был высший, запредельный кайф — момент, когда физическое страдание встречается с абсолютным душевным подчинением, и от этого соприкосновения рождается нечто такое, что превосходит любой человеческий оргазм. Я забыл, кто я такой. Я
Посвящается Юле