затяжку — уже скорее по инерции, чем по собственной воле, — и почувствовал, как окружающий мир начал медленно терять резкость. Очертания жриц дрогнули, свечи вытянулись в золотые полосы, а мерный шум дождя за окнами превратился в далёкий, гипнотический гул.
– Сними одежду, – напомнила одна из жриц.
Я послушно скинул с себя рубашку. Вопросительно застыл на месте. Во время прошлого ритуала я был абсолютно наг.
– Догола!
В сторону полетели шорты и трусы.
– На колени!
Я послушно рухнул на колени, и жесткая плитка пола мгновенно отозвалась тупым ударом в суставах. Сзади раздался сухой, леденящий душу металлический щелчок — стальные браслеты намертво сковали запястья за спиной, лишая меня малейшего шанса сгруппироваться или защитить себя. Тайка скользнула ко мне вплотную, почти бесшумно. Резким, выверенным движением она с силой всадила жесткий, острый носок своей лакированной туфли мне точно под дых.
Воздух сдавленным, сиплым хрипом вылетел из моих легких, диафрагму скрутило мгновенным парализующим спазмом, а в глазах на секунду вспыхнула и поплыла мутная темнота. Но почти сразу сквозь эту адскую, выворачивающую наизнанку физическую муку пробилась мощная, горячая волна. Сигналы чистой боли трансформировались в безумный каскад дофамина и эндорфинов. Я почувствовал дикую, постыдную благодарность к этой женщине за то, что она забрала мою волю. Боль превратилось в ослепительный, пульсирующий свет, который заполнил всю мою сознательную систему невыносимо острым, граничащим с безумием кайфом полной капитуляции.
Затем в ход пошли плети. Каждый свистящий, хлёсткий удар взрывался под кожей, высекая в моём одурманенном сознании ослепительные снопы багровых искр. Эта обжигающая боль не калечила — она выжигала дотла остатки мыслей, превращая каждую свежую полосу на теле в проводник чистой, невыносимой истомы. Новый удар лакированным носком под дых заставил меня сложиться пополам, судорожно хватая ртом спёртый, тяжёлый воздух, и почти сразу мне в лицо прилетел вязкий, горячий плевок.
Моё падение было абсолютным. Я смаковал это унижение каждой клеткой тела, упиваясь собственным бессилием, пока ползал по прохладному полу от одной шпильки к другой, покрывая кожу их туфель жадными, быстрыми поцелуями. В какой-то момент тяжёлая подошва одной из жриц опустилась прямо мне на лицо, грубо вжимая щёку в плитку. Раздавив остатки моего мужского эго, она лениво позволила мне доказать свою покорность. И я, задыхаясь от восторга и запредельного, пульсирующего в паху возбуждения, принялся неистово вылизывать рельефный протектор её туфли, ловя языком дорожную пыль и влагу, словно это была высшая, недоступная простым смертным милость.
В какой-то миг, когда грань между удушливым дымом и обжигающими ударами окончательно стёрлась, моя реальность совершила фатальный сбой. Пространство тайской виллы схлопнулось, уступая место величественному, пугающему видению. Я очутился в ином, багровом измерении, где клубился тяжёлый, пульсирующий полумрак. В самом центре этого безмолвного зала возвышался исполинский трон, искусно вырезанный из пожелтевшей человеческой кости. На нём восседала Она — Чёрная Богиня. Её лик ускользал от фиксации, скрытый за вуалью абсолютной тьмы, но само её присутствие давило на моё сознание с сокрушительной силой гравитационного пресса.
Костяной престол окружала её свита — прекрасные и зловещие дочери Богини, сошедшие словно с полотен мрачного готического сна.
Слева от трона, оперевшись на полуразрушенные, покрытые трещинами каменные перила, застыла дева с длинными чёрными волосами, в которых тускло поблескивали пряди цвета грозового индиго. Её бледное лицо украшал причудливый, похожий на кружево синий макияж, а изящное тело стягивал плотный глянцевый корсет из чёрного винила, переходящий в тяжёлую пышную юбку.
Рядом с ней стояла другая жрица, чья фарфоровая кожа казалась полупрозрачной. Из-под рукавов в крупную сетку просвечивали её тонкие руки, лениво перебиравшие массивное колье с летучей мышью. Её губы были испачканы
Зарабатываем клизмой.