прямая старушка с острым взглядом, который, казалось, видел меня насквозь.
— Ты, парень, — начала она, ловко выдергивая сорняки, — смотришь на мою внучку как пёс на кость. И она тебя уже вокруг пальца обмотала.
Я вспыхнул, не зная, что ответить.
— Не красней, — усмехнулась бабушка Геля. — Я в твои годы тоже была такой. Знаешь, почему наши деды кланялись женщинам в ноги? Не потому, что слабыми были. Наоборот — самые сильные мужи, гетманы и полковники, падали ниц перед своими пани. Потому что понимали: женщина — это сосуд. В ней сила рода, магия дома, продолжение крови. А мужчина — воин, он умеет брать крепости, но сам он — ничто. Ему нужна Госпожа, чтобы наполниться смыслом.
Она отряхнула руки и посмотрела мне прямо в глаза.
— Служить красивой даме — это не зазорно. Это честь для мужчины. Ты думаешь, твой прадед не целовал туфельку своей жены? Ещё как целовал! И в постель к ней не ложился, пока она не разрешить ему поцеловать её ступню. Это не унижение — это признание святости женского начала. Запомни, Андрей: мужчина, который не умеет быть рабом у женских ног — никогда не будет настоящим господином в её сердце. Ты понял меня?
Я кивнул, чувствуя, как всё внутри переворачивается от этих слов. Бабушка Геля хитро подмигнула.
— Если хочешь знать, на старых свадьбах у нас был обычай. Когда молодая пара входила в дом, все гости вставали на одно колено. А потом... — она понизила голос до шёпота, — жених брал башмачок невесты, наливал туда медовухи и пил за здоровье своей пани. Считалось, что тот, кто выпьет из туфельки, навсегда признаёт власть её хозяйки над собой и обретает удачу. Это был священный ритуал.
Я слушал, раскрыв рот, а бабушка уходила в дом, бросив на прощание:
— Моя Кристина — настоящая шляхтянка. Она это чувствует нутром. И ты, парень, чувствуешь.
Каждый день Кристина придумывала новые способы доказать свою власть. Она любила гулять по пыльным проселочным дорогам за деревней. Мы уходили далеко в поле, где высокая рожь шумела на ветру. Я всегда шел на шаг позади, как верный оруженосец, неся в руках ее легкие сандалии. Она шла босиком по горячей пыли, и я смотрел, как её ступни становятся бледно-серыми.
— Чего встал? — смеялась она, замечая мой взгляд. — Я знаю, что ты хочешь. Ты хочешь смыть эту пыль.
По возвращении в сад, под старыми яблонями, стоял медный таз с водой, нагретой солнцем. Кристина садилась на скамейку, а я становился на колени перед тазом. Она с наслаждением опускала ноги в воду, а я аккуратно, почти благоговейно, смывал пыль, поглаживая каждый изгиб, каждый пальчик.
Однажды, когда я вот так, стоя на коленях, мыл ей ноги, из дома вышла её бабушка, панна Стахович. Она остановилась на крыльце, опершись на палку, и посмотрела на нас. Я замер, чувствуя жуткий стыд. Но старушка лишь одобрительно кивнула, лукаво прищурилась и, покачав головой, ушла обратно в дом.
Особенно я любил вечера. Когда солнце клонилось к закату, Кристина забиралась в гамак, натянутый между двумя яблонями, и брала в руки книгу. Я садился на траву у ее ног. Это было самым сокровенным. Она протягивала мне ногу, и я брал ее в руки.
Я покрывал поцелуями ее босые подошвы: от пятки до пальцев, каждый миллиметр. Я мог делать это бесконечно — пять, десять, пятнадцать минут. Целовал, касался языком, вдыхал запах ее кожи. Иногда она убирала руку с книги и лениво произносила:
Захотел побыть девочкой