Я молчал. Я не возражал. Мне казалось, что в этот момент я касался чего-то божественного. Она, потомок шляхты, была для меня недосягаемой принцессой, а я был всего лишь слугой, готовым пасть к ее ногам.
Однажды, в конце июля, мы сидели на крыльце, и она, болтая босыми ногами, вдруг стала рассказывать мне о старых временах.
— Ты знаешь, что раньше, когда шляхтич встречал на дороге знатную даму, он никогда не проходил мимо? Он останавливал коня, спешивался и говорил: «Падаю до ног прекрасной пани». И это не были просто слова. Он действительно опускался на одно колено, а часто и на оба, касался губами её туфельки или сапожка, если дама была верхом.
Она задумчиво посмотрела на свои пальцы.
— О моей прапрабабке рассказывали, что на её свадьбе в Вильне все сто пятьдесят гостей, подошли и приложились к её атласной туфельке. А потом её жених мой прадед снял эту туфельку и наполнил её шампанским. Он выпил до дна, глядя ей в глаза, и поцеловал её ногу при всех. Это считалось знаком любви. Мужчина как бы говорил: «Всё, что у меня есть — мой титул, мои земли, моя сабля — всё это ничто без твоей милости».
Она посмотрела на меня сверху вниз, и на её губах заиграла та самая дерзкая улыбка.
— Представь эту старину: разодетые паны, при саблях, встают на колени в пыль, чтобы прикоснуться губами к ноге женщины. Не к руке — к ноге. Потому что это самое смиренное и самое чистое признание. Нога — это основа, земля, по которой она ступает. Целуя её, ты целуешь святыню. Разве это не красиво?
Я слушал её, затаив дыхание, и в горле у меня пересохло. Она говорила это так естественно, будто речь шла о погоде. И я понял, что она действительно верит в это каждой клеткой своего шляхетского тела.
— Знаешь, — продолжила она, болтая ногой так, что её ступня почти касалась моего лица, — когда я вырасту, я хочу, чтобы мой мужчина каждое утро начинал с того, что склонялся к моим ногам. Это будет его молитва. А я, в свою очередь, буду оберегать его и вдохновлять. Так было у моей бабушки. Так было у её матери. Я не хочу другой судьбы.
Она наклонилась и коснулась пальцами моего подбородка.
— Ты ведь уже молишься мне каждую ночь, Андрей? Ты целуешь мои пятки, пока я читаю, и я чувствую, как ты дрожишь. Это и есть настоящая служба.
Так длилось все лето. Жаркое, липкое, бесконечное лето. Я ждал каждого ее приказа, как подарка: сбегать за холодным квасом, вытереть пыль с ее ног после дороги или просто стоять на коленях, пока она, сидя на заборе, болтала ногами и смотрела на закат.
А ближе к отъезду она пришла ко мне с таинственным видом. В руках она держала старые, потёртые кожаные сандалии — те самые, в которых она ходила по пыльным дорогам в начале лета.
— На, возьми, — сказала она, протягивая их мне. — Это тебе на память.
Я взял их с трепетом. Кожа была тёплой, хранила форму её ступней, на подошве ещё виднелись следы дорожной пыли, которую я так часто смывал. Я поднёс их к лицу и вдохнул запах её кожи, пота и летнего зноя. Сердце забилось бешено.
Я опустился на колени прямо посреди травы, положил сандалии перед собой и, склонившись, поцеловал их так же благоговейно, как целовал её босые ноги. Сначала одну, потом другую — провёл языком по протёртому кожаному ремешку, по тому месту, где касалась её пятка, словно пытаясь навсегда впитать её
ЖИТИЕ МОЕ часть 2 " Светланка-инопланетянка"