Лена не могла перестать думать о том вечере. На работе она смотрела на Константина — на его руки, на его губы, на то, как он двигается — и внутри неё всё сжималось от голода. Она хотела его. Не его — его член. Его руки. Его силу. Тот момент, когда он входил в неё, и боль смешивалась с наслаждением, и она теряла себя, и это было — правильно.
Но она не могла сказать этого прямо. Не себе, не ему, не Максиму. Тантра была языком, на котором она могла говорить. Чакры были словами, которые она могла произносить. И поэтому, когда наступил следующий вечер, и Константин снова пришёл, она сказала:
— Мне нужно открыть чакру горла. Вишуддху.
Константин кивнул, как будто это имело смысл. Они оба знали, что это не имело смысла. Они оба играли в игру, которая была удобна им обоим.
— Для вишуддхи, — сказал Константин, — нужно работать с горлом. С ртом. Энергия проходит через горловую чакру и освобождается.
Лена опустилась на колени перед ним. Её руки легли на его бёдра, её лицо было на уровне его паха. Она расстегнула его брюки, достала член — уже наполовину твёрдый, тяжёлый, — и взяла в рот.
Её губы обхватили головку, язык провёл по уздечке, и Константин застонал, запрокинув голову. Его рука легла ей на затылок, пальцы сжались в волосах. Лена двигалась — медленно, глубоко, беря его до самого горла, и её глаза слезились, и слюна текла по подбородку, и она задыхалась, но не останавливалась, потому что это было — именно то, что ей нужно.
Потом он повернул её, поставил на четвереньки, вошёл в её анус — и она кричала в подушку, и её тело содрогалось, и она чувствовала его внутри, такого большого, такого жёсткого, и боль была сладкой, и наслаждение было острым, как нож.
Каждый раз одно и то же. Каждый раз она придумывала новую чакру. Манипура. Анахата. Вишуддха. Сахасрара. Каждая чакра требовала своего подхода, своего положения, своей глубины. И каждый раз Лена просила — сильнее, глубже, больнее.
— Открой меня, — шептала она, и её голос был хриплым от крика. — Открой мою чакру. Глубже. Ещё глубже.
И Константин входил — мощно, с размаху, так что её тело подавалось вперёд, и груди раскачивались, и её пальцы сжимали простыню, и она кричала, и боль смешивалась с наслаждением, и она не знала, где кончается одно и начинается другое.
Максим смотрел. Каждый раз. Он не мог не смотреть. Он приходил с работы, садился в кресло, и ждал. И когда Лена опускалась на колени перед Константином, или когда Константин входил в неё, или когда она кричала — Максим чувствовал, как его член наливается кровью, как давление нарастает, и он кончал, не прикасаясь к себе, только от зрелища, только от звуков, только от знания, что его жена — его жена — стала игрушкой в чужих руках.
И ему это нравилось. Это было правдой, которую он не мог произнести вслух. Ему нравилось смотреть, как её берут. Нравилось видеть её лицо в экстазе. Нравилось знать, что она хочет другого мужчину — и что она всё равно возвращается к нему.
Однажды вечером Лена сказала:
— Я хочу обе чакры одновременно. Горло и корень. Вишуддха и муладхара.
Константин поднял бровь.
— Это мощная комбинация. Сильная энергия.
— Я готова, — сказала Лена, и её глаза блестели.
Она встала на колени, взяла его член в рот, и в этот же момент он вошёл в её анус — не пальцами, не игрушкой, а вторым членом, которого не было, и Лена
Эйлат