— Тридцать пятый, — повторил он с довольной улыбкой. — Совсем крошечный.
Он застегнул тонкий ремешок на щиколотке и теперь, вместо того чтобы отпустить её ногу, продолжал удерживать её в ладони. Его большой палец начал медленно поглаживать косточку, описывая круги по нежной коже. Затем скользнул выше — туда, где начиналась икра.
Оксана сидела ни жива ни мертва. Ей казалось, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. Воздух в комнате стал густым и горячим. Она должна была отдёрнуть ногу, сказать что-то резкое, дать пощёчину — что угодно! — но тело словно одеревенело. Страх, стыд и что-то третье, чему она боялась дать название, сковали её по рукам и ногам.
— Ну вот, — Костя наконец отпустил её и поднялся на ноги, отряхивая колени. — Вторая туфля в коробке. Наденьте её сами. И запомните: с сегодняшнего дня вы носите только эту пару. Я проверю.
Он направился к двери, но на пороге обернулся:
— И ещё, Оксана. Туфли — это не просто обувь. Это знак. Я хочу, чтобы вы знали: пока вы работаете в этом доме, вы носите то, что даю вам я. Буквально и в переносном смысле.
Дверь закрылась. Его шаги затихли в коридоре.
Оксана осталась сидеть на кровати, глядя на одну обутую ногу. Изящная туфелька сидела идеально — нигде не давила, не жала, словно была сшита специально для неё. Она медленно перевела взгляд на коробку, где лежала вторая, и вдруг заметила то, чего не увидела раньше: крошечный ценник, не до конца сорванный, — сумма с четырьмя нулями. Почти половина её месячной зарплаты.
— Господи, что же это... — прошептала она, и из глаз её вдруг брызнули слёзы.
Она не плакала от горя или боли. Она плакала от унижения — и от того, что в глубине души, в той тёмной её части, где пряталось всё, в чём она боялась себе признаться, ей понравилось. Понравилось, как он касался её ноги. Понравилось, что молодой, красивый, богатый парень стоял перед ней на коленях. И это осознание пугало её больше всего остального.
Оксана вернулась домой сама не своя. Весь оставшийся день она проходила в новых туфлях, и каждый шаг отдавался в душе смутным эхом утреннего унижения. Туфли были удобными — не жали, не натирали, — но ощущались на ногах как кандалы. Знак, сказал он. Знак того, что она носит то, что даёт он. В прямом и переносном смысле. Эти слова крутились в голове, пока она ехала в автобусе, пока поднималась по лестнице, пока открывала дверь квартиры.
Дома её встретила непривычная тишина. Максим ещё не вернулся с работы — его смена заканчивалась позже. А вот Никита был дома. Он сидел на кухне, уставившись в одну точку, и даже не обернулся на звук открывающейся двери.
— Никит? — Оксана заглянула в кухню. — Ты чего в темноте сидишь? И уроки не сделал?
— Сделал, — коротко ответил он, не поднимая глаз.
Она прошла к столу, включила свет и только теперь заметила выражение его лица: сжатые челюсти, хмурые брови, какая-то неестественная, застывшая поза.
— Что случилось? — Оксана присела напротив, встревоженная.
Никита долго молчал, а потом вдруг поднял на неё глаза — в них стояла смесь обиды, гнева и того особого стыда, который бывает только у подростков, когда что-то ранит их самолюбие.
— Мам, это правда? — его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Ты работаешь у Кости?
Оксана замерла. Значит, он уже знает. Она надеялась, что этот разговор состоится позже. Что она сама, спокойно, с правильными словами расскажет ему.
СТИХИ И ФИЗИОЛОГИЯ