ушла привычная насмешка, уступив место странной, почти искренней задумчивости.
— Знаете, Оксана, — наконец произнёс он, — я капитан. И лидерам иногда приходится быть жёсткими. Это спорт. Если я не буду требовать с команды, они расслабятся и продуют сезон. Но...
Он выдержал короткую паузу, глядя ей прямо в глаза.
— Я понимаю, о чём вы просите. И я слышу вас. Вы — мать, и это достойно уважения. Ради вас я постараюсь быть помягче с Никитой. Обещаю.
Оксана выдохнула — оказывается, всё это время она почти не дышала.
— Правда? Спасибо, Константин Алексеевич. Я так благодарна...
— Подождите, — он подался вперёд, и его лицо оказалось ближе к ней, чем позволяли приличия. — Я рад, что вы обратились ко мне. Серьёзно.
Его рука легла на её колено. Ладонь была тёплой, даже горячей, и лежала на удивление спокойно — так, словно имела на это полное право. Оксана замерла. Все слова, все мысли разом испарились из головы, осталось только ощущение этой руки сквозь тонкую ткань форменного платья.
— Я хочу, чтобы вы знали: на меня можно положиться, — его голос стал ниже, вкрадчивее. — Я могу многое сделать. Для вас. Для вашей семьи. Если у вас есть потребность — любая потребность, — просто скажите мне. И я помогу.
Его пальцы начали медленное движение. Вверх — на пару сантиметров. Затем ещё чуть-чуть. Край юбки заскользил по колену, задираясь, открывая гладкую кожу. Оксана сидела, будто парализованная, глядя в его тёмные глаза и не в силах отвести взгляд.
— Константин Алексеевич... — выдохнула она, но он не остановился. Его пальцы поглаживали нежную кожу, поднимаясь всё выше, и в этом движении не было ни грубости, ни насилия — только спокойная, уверенная наглость человека, который знает: ему не откажут.
— Вы красивая женщина, Оксана, — проговорил он почти шёпотом. — Очень красивая. И я действительно рад, что вы у нас работаете. Искренне рад.
Его рука остановилась — где-то на середине бедра, не заходя дальше. Он посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом, а затем медленно убрал ладонь и поправил край её юбки, возвращая ткань на место, как будто ничего и не было.
— Договорились? — спросил он уже другим, деловым тоном. — С Никитой я разберусь. А вы, если что — знаете, куда идти.
Оксана не могла вымолвить ни слова. Она просто кивнула, поднялась на ватных ногах и, пробормотав что-то невнятное, вышла из библиотеки.
В коридоре она прижалась спиной к стене и зажмурилась. Сердце бешено колотилось в груди, а в голове крутилась только одна мысль: «Он согласился. Он пообещал. Никите будет легче».
И тут же — вторая, от которой ей стало тошно: «А что теперь должна я?»
Прошло две недели. Август вступал в свои права — такой же жаркий и душный, как июль, но теперь в воздухе уже чувствовалось приближение осени. В особняке на Сосновой жизнь текла своим чередом, и Оксана понемногу привыкала к этому размеренному, почти механическому ритму: уборка, обед, снова уборка, отчёт перед Галиной Петровной, дорога домой. Она выучила расположение всех комнат, знала, где что лежит, и уже не вздрагивала от неожиданных звуков огромного дома. Почти.
Костя сдержал слово. На тренировках он перестал цепляться к Никите. Если раньше редкий день обходился без едкого замечания или унизительной шутки при всех, то теперь капитан вёл себя так, словно Никиты вовсе не существует на поле. Не хвалил, но и не ругал. Просто игнорировал. И для Никиты это оказалось подарком. Без постоянного давления он расцвёл: у него появилась уверенность в движениях, скорость выросла, он стал смелее идти в атаку
Шалость принцессы