забору, прижав трубку к уху. — Алё. Ну чё там с резиной, договорился?.. Да ты гонишь... Скока-скока он за комплект хочет?..
Голос его удалялся, увязал в тёмном огороде. И вот тут, оставшись с Антоном вдвоём за столом, я поняла, что тянуть больше неохота.
Он смотрел на меня в упор — тяжело, молча, и во взгляде читалось одно голое ожидание. Я медленно отставила стаканчик, поднялась — повело, но не сильно, — и, не давая себе времени передумать, перебралась к нему. Села верхом на колени, лицом к лицу, обхватив бёдрами. Его руки тут же легли мне на поясницу, скользнули ниже, на ягодицы, сжали через тонкую джинсу.
— Ну наконец-то, — выдохнул он мне в губы.
— Молчи, — оборвала я и поцеловала.
Целовались мы уже без всяких брудершафтов — жадно, глубоко, мокро, сталкиваясь языками, кусая друг друга за губы. Он притянул меня вплотную, и я чувствовала, как сквозь его штаны упирается в меня твёрдый бугор. Руки у Антона времени не теряли: одна нырнула под майку, накрыла голую грудь — без лифчика-то, — мял, перекатывал сосок пальцами; вторая стиснула задницу, вжимая меня сильнее, прямо на этот бугор. Я тёрлась о него, медленно, как кошка, и тихо постанывала ему в рот.
— Ох, бля, — хрипел он, стискивая мне грудь, — я как тебя утром в купальнике увидел, так стояк весь день не спадал.
От него пахло потом, пивом и углями, кожа была горячая, а руки — везде сразу. Где-то у забора бубнил в трубку Саня, торгуясь за какую-то резину, и эта его деловитая возня в двух шагах заводила меня ещё сильнее. Я запустила пальцы ему в волосы, прижалась грудью к его лицу — пусть пользуется, пока кореш занят.
Антон сразу жадно поймал губами мой сосок, втянул его глубоко в рот, сильно засосал, облизывая языком, покусывая зубами. Я тихо застонала, выгнувшись, чувствуя, как влажная теплота его рта распространяется по всей груди, а вторая рука уже спустилась ниже, пальцы настойчиво лезут под резинку моих шорт, скользят по гладкой коже живота вниз.
Небо тем временем дотлело до густо-синего, по краям участка сгустилась темнота, и только угли в мангале ещё тлели красным да светилось окошко колонки. Антон тискал меня жадно, всё нетерпеливее, уже подбираясь пальцами к ширинке моих шорт, — и тут ром во мне напомнил о себе с другой стороны. Я отстранилась, упёрлась ладонью ему в грудь.
— Погоди-погоди. Слушай, а где тут у вас пописать можно? — Я хихикнула. — Приспичило.
— Тебе только пописать? — он осклабился, не убирая руки с моей задницы. — Больше ничего не надо?
— Пока только это, — я слезла с его колен, повело, и я ухватилась за стол. — Пиво наружу просится.
— Пошли, провожу, — он поднялся, поймал меня за руку. — Тут у нас удобства простые, по-деревенски. Вон, за огородом.
Он повёл меня в темноту — мимо грядок, через хлюпающую под шлёпками землю, к кустам у дальнего забора, подальше от света. Трава доходила до колен, где-то надрывались сверчки, от земли тянуло сыростью и укропом.
— Вот тут, культурно, — Антон обвёл рукой кусты, но уходить и не подумал. Встал в паре шагов, руки в карманы, и нагло уставился.
— Отвернёшься хоть? — фыркнула я. Хотя, если честно, спросила больше для проформы.
— А смысл? — он ухмыльнулся. — Я тебя сейчас всю и так увижу.
Логично. Я и не стала спорить — стянула шорты вместе с трусиками до середины бёдер, присела на корточки в траве и с наслаждением расслабилась. Зажурчало. Стыда — ноль; ром
Зоофилка