выжигает стыд лучше всякой анестезии, а двадцатилетний пацан, пялящийся на тебя в кустах, — после Руслановой ночи это вообще мелочь.
— Во даёшь, — протянул Антон. И вдруг, не отставая, шагнул вбок, расстегнул ширинку и вытащил член — нарочно, прямо передо мной, так, чтобы я хорошо рассмотрела. — Я тогда тоже, за компанию.
Рассмотрела я неплохо. Член у него был молодой, длинный, ровный, сантиметров пятнадцать, с чистой гладкой головкой. Даже наполовину мягкий он смотрелся красиво. Он направил струю в кусты рядом со мной, и мы так, бок о бок, на корточках и стоя, преспокойно отлили в темноте, как два старых кореша на рыбалке. Абсурднее ситуации в моей жизни, кажется, ещё не было. Я тихо заржала.
— Чё ржёшь? — он встряхнул членом, но убирать его обратно явно не спешил.
— Да так. Романтика, — я подтянула трусики и шорты, выпрямилась. — Свидание мечты.
— А ты своему-то парню сосёшь? — спросил он вдруг, в лоб, разглядывая меня снизу вверх, и пару раз лениво провёл кулаком по стволу, отчего тот начал заметно наливаться.
— Не-а, — я фыркнула, глядя ему прямо в глаза. — Ни разу в жизни не сосала.
Секунду он переваривал, а потом заржал в голос — оценил.
— Ну ты и врушка, — он шагнул вплотную, член его теперь стоял почти полностью, тяжёлый, горячий, и оказался у самого моего лица.
Тёмно-фиолетовая головка слегка поблёскивала в ночной мгле, уже влажная от выступившей смазки. Ствол был длинный, гладкий, туго налитый, и слегка подрагивал в такт его сердцебиению. Яйца висели тяжело, налитые, в чуть сморщенной коже, и от них шёл густой, пьянящий запах — мускус, свежий мужской пот, лёгкий солоноватый привкус мочи и что-то ещё, молодое, здоровое, возбуждающее до дрожи внизу живота.
Рука его мягко, но настойчиво надавила мне на плечо, пальцы скользнули под вырез майки, коснулись горячей кожи.
— Покажи тогда, как не умеешь.
А чего, собственно. Я и сама уже хотела. Опустилась перед ним на колени прямо в сырую траву — джинсы потом, плевать, — и сразу почувствовала, как прохладная влага просочилась сквозь плотную ткань, облепив колени и икры. Задница села на пятки, бёдра слегка раздвинулись, и я ощутила, как внизу, между губ, уже собралась первая капелька собственной смазки. Грудь под тонкой майкой тяжело поднялась, соски затвердели от ночного воздуха и возбуждения, тёрлись о ткань на каждом вдохе.
Обхватила пальцами горячий ствол у самого основания. Он был обжигающе тёплым, бархатистым, с лёгкой пульсацией под кожей. Снизу доносился запах — густой, тяжёлый, мужской, такой, от которого внутри всё сжималось и становилось мокрым. Я лизнула головку — пробно, плоско, широким языком, — собрала выступившую капельку. Солоноватая, чуть горьковатая, с той самой мужской горечью, которая всегда заставляла меня сглатывать быстрее. И услышала, как он шумно, с присвистом втянул воздух сквозь зубы.
— Бл-я-я... — выдохнул он куда-то в темноту, и его бёдра невольно дёрнулись вперёд.
Дразнить долго я не стала. Обхватила головку губами — тёплую, гладкую, чуть бархатистую по краям, — чуть пососала, поигралась языком вокруг, медленно обводя уздечку, ту самую чувствительную полоску кожи под самой щелью. Он дёрнулся сильнее. Тогда я насадилась ртом сразу глубоко, до половины, и медленно повела назад, плотно обжимая губами, как тугим влажным кольцом.
Я задала ритм: насаживалась до тех пор, пока головка не упиралась в мягкое нёбо, отпускала, помогая рукой там, докуда не доставала ртом, кружила языком по головке на каждом подъёме — медленно, прижимая её к верхнему нёбу, то сильнее, то едва касаясь. Скоро всё стало мокрым от слюны — я
За забором (1часть)