принадлежал нам — не по праву рождения, а по праву силы, по праву власти, которую мы взяли над ним.
— Он наш, — повторила я, пробуя слова на вкус, чувствуя, как они оседают во мне, как они становятся частью меня. — Наш общий раб. Наша игрушка.
Ливия улыбнулась, и я видела, как её глаза блестят в свете масляных ламп, как она обнимает меня, как она прижимается ко мне.
— Мы сёстры, — сказала она, и её голос был мягким, почти ласковым. — Мы делим всё. И теперь мы делим его.
Я смотрела на Бесса, и я чувствовала, как внутри меня разливается покой. Мы были сёстрами по тайне, по желанию, по этой ночи, и теперь у нас был общий раб...
Глава 6. Гладиаторы и рабыни
Подруги впервые переступили порог школы гладиаторов, и я видела, как они замирают на мгновение, когда входят через массивные деревянные ворота, окованные железом. Клавдия остановилась, втянула воздух, и я знала, что она чувствует этот особенный запах — смесь пота, старого дерева, нагретой земли и железа, которая витала над всей школой, как невидимое облако, как дыхание самого места. Это был запах мужчин, которые живут здесь, тренируются здесь и умирают здесь, и он проникал в лёгкие, оседал на коже, становился частью тебя, как память, которую невозможно стереть. Я видела, как её ноздри слегка расширились, когда она вдыхала его, как её глаза на мгновение закрылись, позволяя этому ощущению проникнуть внутрь.
— О, боги, — выдохнула Сервилия, и я слышала в её голосе смесь восхищения и лёгкого шока. Её пепельные волосы шевелились от ветра, и она прижала руку к груди, как будто хотела унять сердцебиение. — Это... это не похоже на то, что я видела в Риме. Это... я не знаю, как это назвать.
— Здесь всё по-другому, — сказала Ливия, и я видела, как она идёт вперёд, её туника развевается на ветру, открывая её длинные, стройные ноги. — Здесь нет притворства, нет игр, нет светских улыбок, за которыми прячутся настоящие лица. Только мужчины. Их сила, их тела, их желание. И наша власть над ними. Здесь не нужно ничего изображать — можно просто брать. Просто чувствовать. Просто быть собой. И это пьянит сильнее любого вина.
Мы прошли через внутренний двор, и я слышала, как наши сандалии касаются утрамбованной земли, как она пылит под ногами, как этот звук смешивается с голосами гладиаторов, с звоном металла, с тихим, но настойчивым шумом жизни, который кипел вокруг нас. Гладиаторы занимались своими делами — кто-то чистил оружие, сидя на деревянных скамьях под навесами, где висели мечи, щиты и шлемы, блестящие в свете утреннего солнца. Кто-то стоял группами, разговаривая вполголоса, их голоса были низкими, хриплыми, как будто они привыкли кричать на арене. Кто-то просто сидел на земле, прислонившись спиной к стене, отдыхая после тренировки, их глаза были полузакрыты, но я чувствовала, как их тела всё ещё напряжены, готовые к действию.
Их лица были опущены, глаза смотрели в землю, в свои руки, в оружие — куда угодно, только не на нас. Они были обучены не поднимать глаз на господ, не проявлять любопытства, не смотреть на женщин, которые проходили мимо. Это была дисциплина, которая вбивалась в них с первого дня, с первого удара плети, с первого крика инструктора, и я чувствовала, как это добавляет им ещё больше привлекательности, ещё больше тайны. Они были как статуи, как ожившие скульптуры, которые двигались, дышали, потели, но никогда не смотрели в глаза тем, кто владел ими.
Вирт. Ночь. С любимой.