Дождь начался ещё днём и к вечеру вошёл в ту ровную, бесконечную силу, когда перестаёшь ждать, что он кончится. Софи слушала его, стоя у окна кухни, — как он барабанил по карнизу, по стеклу, по жестяному козырьку над крыльцом, на три разных голоса сразу. Она всегда слышала вещи по отдельности. Это была её работа — раскладывать общий шум на голоса и понимать, который из них болит.
В школе её называли психологом, но сама она думала о себе проще: человек, который смотрит. За пятнадцать лет она научилась читать ребёнка по тому, как он входит в кабинет, ставит сумку, отводит или не отводит глаза. Что у него дома, чего он боится, врёт он или просто устал. Чаще всего — раньше, чем он сам решался сказать. Иногда ей казалось, что это нечестное преимущество; иногда — что проклятие. И всё же это была лишь догадка, а не дар: люди оставляли ей зазор, в котором она могла ошибиться. Один раз этот зазор стоил слишком дорого.
— Мам, у нас закончилось всё, — донеслось из комнаты. — В смысле буквально всё. Я смотрел.
— Ты смотрел в холодильник или думал о том, чтобы посмотреть?
Короткая пауза. Она уже улыбалась, зная, что будет дальше.
— Это, философски говоря, одно и то же.
Марк появился в дверях, привалился плечом к косяку — лениво, как умел только он, будто стены держались за него, а не наоборот. Высокий уже, выше неё почти на голову, а улыбка всё та же, чуть кривая, заваленная на левую сторону: эта улыбка была у него с двенадцати лет, и Софи иногда ловила себя на том, что считает её единственным, что в нём совсем не изменилось. Всё остальное менялось так быстро, что она не успевала.
— Поедем сейчас, пока совсем не развезло, — сказала она, снимая с крючка ключи. — Иначе будешь завтра завтракать философией.
— С тобой не пропадёшь.
Он сказал это легко, мимоходом, натягивая куртку, — и не заметил, как сказал. А Софи заметила. Она замечала всё, что он говорил не нарочно: в них была правда, которую он сам ещё не разглядел.
С тобой не пропадёшь. Так и было. Их было двое, и они давно научились быть двоими против всего остального — с того лета, когда их стало двое.
Виктор утонул, когда Марку было всего пять — достаточно, чтобы помнить отца смутно, тёплым пятном и запахом, и недостаточно, чтобы помнить по-настоящему. Это случилось на воде, в отпуске, в день, когда ничего не предвещало; Виктор был хорошим пловцом, и в этом была вся жестокость — что хороший пловец, и спокойная вода, и яркое солнце. Софи, умевшая за минуту прочитать чужую беду по одному движению плеч, в то утро не прочитала ничего. Море отдало его к вечеру, ровное и безучастное, будто и не брало. С тех пор она не любила воду — не боялась, нет, она была не из тех, кто позволяет себе бояться при ребёнке, — просто перестала входить в неё глубже колен.
Потом были годы, которые она вытащила на себе, и об этом не любила думать как о подвиге, потому что подвиг предполагает выбор, а выбора не было. Был мальчик, которого надо было поднять. Она его подняла.
Однажды, года полтора назад, она попробовала. Его звали Алекс, он преподавал в соседней школе географию, был мягкий, надёжный, смотрел на неё так, как смотрят на то, что хотят сохранить. Они сходили в кино, потом ещё раз поужинали. И ничего. Не потому что он был плох — он
Подружка (два вертолёта)