был хорош, в этом и беда. Она сидела напротив, читала его, как открытую тетрадь, видела каждый его шаг на три хода вперёд, и от этой ясности всё в ней засыпало. Ей нечего было разгадывать. А оказалось, что без загадки она не умеет. Она поблагодарила его, доехала домой, и больше не пробовала. Марку сказала только, что «не сложилось», и он, к её удивлению, не стал расспрашивать — только обнял её в прихожей, неловко и крепко, как умеют обнимать выросшие сыновья, которым вдруг становится мать меньше их самих.
— Долго стоишь, — сказал он теперь, уже из прихожей. — Опять о чём-то своём.
— О списке покупок.
— Ага. У тебя лицо «список покупок».
Она засмеялась и вышла за ним под дождь.
В машине было тесно и тепло, пахло мокрой курткой и его дезодорантом, тем, которого он лил слишком много, и она давно перестала делать замечания. Дворники пошли по стеклу — туда, обратно, скрипя на сухом краю. Город растворялся в воде за окнами, фонари расплывались длинными жёлтыми мазками. Марк крутил радио, не находя ничего, и в конце концов оставил какую-то старую песню, под которую сам же поморщился, но переключать не стал.
— Мам.
— М?
— Если бы тебе сказали, что завтра всё будет совсем по-другому. Совсем. Ты бы хотела знать заранее?
Она глянула на него сбоку. Это было на него не похоже — такие вопросы; обычно он берёг себя от больших слов, как берегут новую обувь от луж.
— Не знаю, — сказала она честно. — Наверное, нет. Я бы всё равно ничего не успела изменить. А так хотя бы выспалась.
Он усмехнулся, кривовато, влево.
— Логично.
Дождь усилился, забарабанил по крыше плотно, в несколько рук. Светофор впереди качался на ветру, роняя в лужи красное, потом зелёное. Софи тронула машину с места, дворники метнулись в последний раз.
Мир вспыхнул.
Резкий, пронзающий звук, от которого заложило уши, — и следом белое. Без источника, отовсюду сразу, оно затопило стекло, фонари, лицо сына рядом, и Софи почувствовала, как сознание отступает перед ним, тает, растворяясь в этой белизне, как соль в воде. Она ещё пыталась удержать руль, удержать мысль, удержать хоть что-нибудь, но удерживать было нечем — белое стирало её саму, ровно и безболезненно.
А потом она поняла, что за белым нет ничего. Что белое — только занавес, и за ним, медленно проступая, ждёт мрак: глубокий, ровный, без дна. Дождь, и жёлтые фонари, и старая песня по радио остались где-то по эту сторону белизны. Их двоих уже уносило сквозь неё — туда, по ту сторону.
И мрак сомкнулся.
# По ту сторону 1 — Ведомые
Сознание возвращалось медленно, будто пробиваясь сквозь толщу мутной воды. Марк открыл глаза и тут же зажмурился — окружающий свет казался неестественным, лишённым источника, просачивающимся из самих стен. Он лежал на чём-то чуть тёплом и гладком, напоминающем полированный металл или керамику.
Голова гудела. Последнее, что он помнил, — они с мамой возвращались из магазина, вечерний дождь стучал по крыше машины, дворники скребли по стеклу, а потом… вспышка. Резкий, пронзающий звук, от которого заложило уши, и ощущение, что мир выдернули из-под ног.
— Мам?
Он резко сел, игнорируя вспышку боли в затылке, и огляделся.
Помещение напоминало гибрид камеры и лаборатории — стены из тёмно-серого материала, тёплого на ощупь, почти живого, без единого шва или стыка. Ни окон, ни дверей в привычном понимании. Только слабое пульсирующее свечение исходило от самих поверхностей, создавая призрачные тени. Воздух был сухим и пах странно — металлом, озоном и чем-то ещё, неуловимо сладковатым.
— Марк?
Голос матери прозвучал справа, с нотками паники, которую
И вновь я Аня