эхом разнёсшимся в пустом пространстве. Сквозь образовавшуюся щель мелькнула полоска кожи, ключица, край простого кремового бюстгальтера.
Софи закусила губу. Её грудь вздымалась от учащённого дыхания, и Марк чувствовал жар, исходящий от неё. Запах страха смешивался с чем-то другим, более терпким — запахом её тела, который он знал с детства, но сейчас он воспринимался по-другому, острее.
— Быстрее, — прошипела она сквозь зубы, не открывая глаз. — Просто сделай это.
Она хотела, чтобы это закончилось. Он тоже.
Вторая пуговица. Третья. Лунка за лункой, пальцы скользили, дрожали, задевали грудь, и он чувствовал, как она напрягается под его прикосновениями. Светлая ткань распахнулась, обнажая живот, рёбра, нижнюю часть груди, скрытую бюстгальтером.
Тентакль за спиной существа качнулся, словно в нетерпении.
— Хорошо. Продолжай. Сними полностью.
Марк взялся за края блузки и потянул их в стороны, стягивая ткань с плеч Софи. Она инстинктивно прижала руки к груди, прикрываясь, но он мягко отвёл их, и рубашка упала на пол, бесшумно опустившись на гладкую поверхность.
Софи стояла перед ним в белье, обнажённая до пояса. Её кожа покрылась мурашками. Она смотрела куда-то в сторону, в стену, не в силах встретиться с ним взглядом.
— Мам… — начал он, но голос сорвался.
— Тепло. Кожа. Прикоснись.
— Что? — Марк поднял взгляд на существо. — Нет.
Щупальце, обвивающее талию Софи, сжалось чуть сильнее, и она издала сдавленный звук.
— Прикоснись. К груди. Изучи. Или я сделаю ей больно. Очень больно.
Марк перевёл взгляд на Софи. Она кивнула, едва заметно, в глазах плескалась мольба — не о пощаде, а о том, чтобы он просто сделал это, прекратил пытку.
Он поднял руку. Ладонь дрожала. Медленно, очень медленно, он приблизил пальцы к её груди, к ткани бюстгальтера, к мягкому полушарию, проступающему сквозь кружево.
Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Он чувствовал тепло её кожи даже сквозь ткань, чувствовал, как она затаила дыхание. Софи вздрогнула, но не отстранилась.
— Прости, — прошептал он, проводя пальцами по пышной округлости, ощущая податливую плоть под кружевом.
— Сильнее. Сжимай.
Марк зажмурился. Пальцы сомкнулись, сжимая грудь матери через ткань, чувствуя, как она напрягается, как сосок твердеет под прикосновением. Софи издала короткий, сдавленный звук — не то всхлип, не то стон, — и повернула голову, пряча лицо, на котором уже проступил лёгкий румянец.
Существо шагнуло ближе, и теперь Марк мог разглядеть его лучше — его кожа была покрыта мелкими чешуйками, переливающимися в тусклом свете. От него пахло озоном и смолой — терпким, живым запахом.
— Интересно. Мать и сын. Та самая запретная близость. Я хочу видеть больше. Парень, поцелуй её. В губы.
Марк отдёрнул руку, словно обжёгшись.
— Нет. Это уже слишком.
— Ты думаешь, у тебя есть выбор?
Одно из задних щупалец метнулось вперёд и обвилось вокруг горла Софи, сжимаясь достаточно, чтобы затруднить дыхание. Она захрипела, вцепившись ногтями в сдавливающие шею мышцы.
Тентакль разжался, и Софи судорожно вдохнула, кашляя. Слёзы текли по её щекам, тушь потекла, размазываясь.
— Не надо, — прохрипела она. — Не надо, Марк. Я выдержу.
Но он уже шагнул к ней. Взял её лицо в ладони, чувствуя, как она дрожит под его пальцами. Она была такой тёплой, такой живой, такой его — и одновременно запретной, неправильной, и это знание жгло его изнутри.
— Я не позволю ему причинить тебе боль, — сказал он, глядя ей в глаза.
И поцеловал.
Губы Софи были сухими, он чувствовал вкус соли — её слёз. Она не отвечала, застыв статуей, позволяя ему целовать себя, но не участвуя. Её руки безвольно висели вдоль тела.
Маньяк.