Марк кивнул и вышел в коридор, оставляя пришельца одного на мостике, перед мерцающими огнями пульта и вращающейся планетой на главном экране.
Каюта была залита мягким, приглушённым светом, который источали сами стены — тёплый, янтарный, словно вечернее солнце, застрявшее в сумерках. Марк вошёл бесшумно и замер на пороге, позволяя глазам привыкнуть к полумраку.
Она лежала на широком ложе, раскинувшись в позе абсолютной, безоговорочной капитуляции перед усталостью. Тело её было расслаблено до такой степени, что казалось, будто она растворилась в поверхности, на которой лежала — светлые волосы разметались по подушке, одна рука откинута в сторону, ладонью вверх, пальцы слегка согнуты, словно она пыталась удержать ускользающий сон. Другая рука покоилась на животе, чуть ниже груди, и её пальцы были едва заметно сжаты, будто она гладила себя во сне.
Её грудь медленно, ровно поднималась и опускалась в ритме глубокого сна. Она была обнажена — полностью, без намёка на стыдливость, и это было прекрасно. Её кожа, покрытая лёгкой испариной после всех событий, мягко мерцала в приглушённом свете. Её груди, полные, тёплые, слегка разъехались в стороны под тяжестью собственной массы, соски темнели на бледной коже, ещё чувствительные, даже во сне, слегка затвердевшие от прохлады воздуха.
Бёдра были раскрыты — не для приглашения, а просто потому, что она расслабила все мышцы, и тело приняло естественную, открытую позу полного доверия. Между её ног, в складках влагалища, всё ещё блестела влага — семя, смешанное с её собственным возбуждением, разводы медленно подсыхали на коже. Одна нога была согнута в колене, слегка подвёрнута вбок, другая вытянута носком вниз, и в этой асимметрии было что-то невероятно интимное, почти уязвимое.
Её лицо было расслаблено, на нём всё ещё был маскарад от произошедшего, губы слегка приоткрыты. Она улыбалась во сне — той лёгкой, тихой улыбкой, которая появлялась только в моменты абсолютного покоя.
Марк постоял мгновение, впитывая этот образ, чувствуя, как тепло разливается в груди и внизу живота. Затем, медленно, стараясь не шуметь, скользнул на ложе рядом с ней. Оно привычно, как живое, слегка промнулось под его весом, и мать зашевелилась, издавая тот низкий, сонный звук, который мог быть и приветствием, и вопросом.
Она повернулась к нему, не просыпаясь, её рука сама нашла его тело, скользнув по груди. Её пальцы легко коснулись его сосков, прежде чем она устроила ладонь у него на сердце.
— Ммм... — промурлыкала она, прижимаясь к нему тёплым боком, всё ещё не открывая глаз.
Он притянул её ближе, одной рукой обхватывая за талию, прижимая её голову к своей груди. Она выдохнула — тёплым, влажным дыханием ему на кожу — и уткнулась носом в его ключицу, вдыхая его запах.
Его пальцы начали медленно гладить её тело — сначала плечо, затем спустились к груди, обводя её контур, он взял её в ладонь, слегка сжимая, чувствуя под пальцами мягкость и тепло. Она выдохнула, и её рука, лежащая у него на груди, слегка сжалась в ответ. Он провёл ладонью по её животу — гладкому, тёплому, влажному, чувствуя, как мышцы расслабленно поддаются под его пальцами. Затем его рука скользнула ниже, к бедру, поглаживая его по внутренней стороне, где кожа была тоньше и нежнее.
Она улыбнулась во сне — той медленной, счастливой улыбкой, которая появлялась, когда тело узнавало прикосновение, даже когда разум ещё спал. Она потянулась всем телом, сладко, по-кошачьи выгибаясь дугой, прижимаясь к нему ближе и обнимая в ответ.
— Тепло... — выдохнула она сонно, почти беззвучно.
— Спасибо, родной, — услышал он сквозь сон тихий смешок, смешанный с зевком.
Головная боль