словах — это когда я стою здесь, в твоих руках, после всего, что было, и не хочу быть нигде больше. Я хочу, чтобы ты обнимал и ласкал меня, заботился обо мне. Я доверяю тебе настолько, что позволяю себе быть слабой, зная, что ты не дашь мне упасть. Зная, что даже когда ты возьмёшь меня вновь и будешь брать снова, это будет, чтобы дать радость и наслаждение, даже если ты будешь груб, эта грубость будет с заботой. Ты будешь брать не чтобы владеть, а потому что я захочу, чтобы ты брал.
Она провела ладонью по его груди вверх, к шее, находя то самое чувствительное место под челюстью, которое он открыл ей. Он прильнул к касанию.
— И мне хочется, чтобы ты раскрывался передо мной в ответ, чтобы позволял мне ласкать и заботиться о тебе. Чтобы ты хотел, чтобы я обнимала тебя.
Его тентакли, которые всё это время оставались неподвижными, медленно шевельнулись. Один из них скользнул вверх по её руке, обвиваясь вокруг запястья — нежно, почти невесомо, словно пробуя контакт. Другой нашёл её талию, притягивая ближе, заполняя последнее пространство между ними. Третий обвил бедро, нежно сокращаясь, поглаживая.
— Я запомню твои слова, — ответил он, и голос его был низким, чуть хриплым. — И, возможно, со временем я пойму их значение в полной мере.
«Запомню» было старым приёмом — отложить, занести в данные, не решать сейчас. Но он услышал собственную ложь раньше, чем договорил. Он ничего не откладывал. Он боялся. Она просила его раскрыться в ответ — отдать то самое, что его вид закопал в себе как слабость, — и ужас был не в просьбе, а в том, как сильно он уже хотел сказать «да». Что-то сместилось в нём окончательно и тихо, без его согласия: теперь не он держал условия. Их держала она — та, что когда-то лежала под ним сломленная, а теперь спокойно ждала, пока он осмелится.
Она улыбнулась, чувствуя, как его щупальца мягко сжимаются вокруг неё, как их прохлада мягко проникает в каждую клетку её тела. Она привстала на цыпочки, притягивая его ниже, и коснулась губами его подбородка — невесомо, как обещание.
— У тебя есть время, — прошептала она. — У нас всех есть время.
Но время их уединения было меньше, чем она имела в виду.
Марк вернулся на мостик бесшумно — босые ноги ступали по тёплому полу мягко, почти по-кошачьи. В одной руке он нёс чашку с кофе, от которой поднимался тонкий ароматный пар с нотками корицы, и его взгляд нашёл их сразу, стоило ему пересечь порог.
Они стояли на фоне планеты — она, прижатая к его груди, запрокинув голову, и его руки на её талии, её ладони на его груди. Тентакли эротично обвивали её запястье и бедро, и в этом было что-то настолько интимное, что Марк на мгновение замер, чувствуя, как лёгкая, колючая волна пробегает по позвоночнику.
Он прислонился плечом к дверному косяку и издал тихий, но намеренно громкий звук — не кашель, а скорее хмыканье, смешанное с усмешкой.
— Ну всё, — произнёс он, и голос его прозвучал с той лёгкой, ироничной ноткой, которая должна была скрыть лёгкое смущение, — я принёс кофе. Но, судя по всему, тут уже подают другие напитки.
Они обернулись — не резко, а плавно, словно выныривая из общего сна. Софи повернула голову первой, и её улыбка, когда она увидела его, была тёплой и мягкой, но с той обещающей искоркой, от которой у сына каждый раз перехватывало дыхание. Она не сразу отстранилась от Ом'рк'тана, её
Рассказ знакомой.