живого убрали желание жить как-то иначе, чем выживать.
Она смотрела на медленно вращающуюся модель его собственного тела на стене — прохладного, экономного, лишённого всего лишнего, — и чувствовала, как профессиональный интерес в ней уступает место чему-то совсем не профессиональному. Жалости. Той самой, которую она пятнадцать лет запрещала себе на работе, потому что жалость мешает помогать.
— А размножение? — спросила она, цепляясь за конкретику, чтобы не утонуть. — Если вы убрали страсть...
— В лабораторных условиях, — ответил он, и на стене проступили ряды одинаковых прозрачных камер, уходящие в перспективу, как полки в бесконечном архиве. — Полностью контролируемое. Никакого случая. Никакого... — он словно искал человеческий эквивалент и не находил, — никакого слияния. Индивидуальная способность к воспроизводству у нас подавлена. Считается атавизмом. Болезнью, от которой избавляются в зародыше.
— Тогда зачем тебе... — Софи неопределённо повела рукой, не договорив, но взгляд её договорил за неё: то, чем ты был во мне. — Если всё в пробирках.
— Намеренный атавизм, — ответил он ровно. — У тех, кто работает с другими видами, орган выращивают намеренно. Инструмент. Чтобы изучать вблизи то, чего у нас самих больше нет.
— Как аппендикс, — пробормотала Софи.
— Если тебе так понятнее — да.
Она обхватила себя руками. В помещении не было холодно — корабль никогда не позволял быть холодно, — но её знобило изнутри.
— Почему? — спросила она. — Что у вас случилось, что вы пошли на такое?
Ом'рк'тан долго не отвечал. Модель на стене застыла.
— Однажды наша способность чувствовать нас почти уничтожила, — сказал он наконец. — Подробности не имеют значения. Важно следствие. После этого мы выбрали сухость. — Он повернулся к ней, и впервые за весь разговор Софи показалось, что он смотрит не на образец, а на неё. — Не воду — воду мы пьём, как всё живое. Сухость внутри. Всё, что приливает к коже само, без приказа; всё, что течёт и переливается в чувстве, — для нас знак той самой болезни. Мы держим себя холодными. Ровными. Пустыми. Не потому что не умеем иначе — потому что так решили.
И тогда Софи поняла. Поняла разом, всем телом, как понимала самое важное в своей жизни, — не разумом, а той частью себя, которая когда-то стояла на берегу и смотрела, как чёрная вода забирает Виктора, и которая потом долгие годы не могла войти даже в ванну без того, чтобы не вспомнить.
Они были зеркальны, она и он. То, что отняло у неё мужа, в этом корабле — в тёплых чашах, в его руках — медленно возвращало ей жизнь; она заново училась не бояться воды. А он, рядом с ней, в её тепле, учился не бояться того, что она в нём будила, — того самого, что его вид когда-то с корнем выскоблил из себя и назвал болезнью. Она оттаивала к воде. Он — к чувству.
— То, что вы вырезали из себя, — произнесла она медленно, осторожно, как ступают по тонкому льду, — оно ведь не исчезло. Оно просто... ждёт. — Она шагнула ближе. — Это его ты называешь сбоем, да?
Ом'рк'тан не ответил. Но и не отвернулся. И эта недосказанность, это молчание вместо привычной выверенной реплики были красноречивее всего, что он мог бы сказать.
Софи смотрела на него — на существо, которое целый народ выскоблил из себя досуха, а оно вдруг, в ней, в её тепле, начало понемногу набирать воду обратно, — и поняла, что хочет его. Не как любовника, к которому привыкло тело. А именно сейчас, именно этого
Жестокие игры (часть III)