слово, после которого тёплая трапезная на мгновение снова обернулась холодным залом с креслами и инструментами, а заботливый пришелец — исследователем, склонившимся над образцом. Софи почувствовала, как по спине пробежал знакомый сквозняк. Она — первая. Подопытная. Опять.
Она проглотила это, поёжилась, — не в первый раз и, видимо, не в последний. Доверие, которое она выбрала в себе сама, ещё в тот вечер на мостике, пересилило осадок. Но осадок остался, и она прикрыла его тем, чем прикрывала всё, — сухой шуткой.
— Девяносто шесть, — протянула она, разглядывая капсулу на свету. — Ну хоть не пятьдесят на пятьдесят, как мужики на Земле.
Марк прыснул. Ом'рк'тан, разумеется, не понял шутки, но и не спросил — он давно усвоил, что часть человеческой речи не предполагает ответа.
Софи положила капсулу на язык, запила чаем и сглотнула. Простой жест, после которого, как она была уверена, её жизнь становилась чуть проще и чуть безопаснее. Она выдохнула, откинулась к стене.
— Вот, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Теперь хоть можно жить спокойно.
***
Она нашла его на мостике час спустя.
Любопытство, разбуженное за завтраком, не утихло — наоборот, разрослось, как разрастается всякий вопрос, на который не ответили сразу. Софи привыкла понимать тех, с кем делила пространство; годы работы приучили её, что нельзя по-настоящему быть близкой с тем, чьё устройство тебе непонятно. А она была близка с этим существом — ближе, чем сама готова была признать, — и не знала о нём почти ничего, кроме того, что у него сухая логика — ну, или была раньше, — холодная кожа, горячая шея и щупальца, которые умеют быть и тюрьмой, и лаской.
— Ты сказал, у вас нет гормонов, — начала она с порога, без предисловий. — Покажи мне. Как вы устроены. Я хочу понять.
Ом'рк'тан повернул голову. С минуту он смотрел на неё — Софи уже научилась не торопить эти его паузы, в которых он, кажется, что-то взвешивал по неведомым ей весам. Затем провёл ладонью по голографической панели, и часть прозрачной стены замерцала, складываясь в строки, схемы, медленно вращающиеся объёмные модели.
— База знаний открыта, — сказал он. — Спрашивай. Я отвечу на то, что сочту нужным.
Она усмехнулась этой оговорке — «что сочту нужным», — но придвинулась ближе. Символы перестраивались под её взглядом, корабль будто чувствовал, на чём задерживаются её глаза.
— Начни с простого, — попросила она. — Как ваш вид называет себя сам? Не как вас зовут другие. Как вы — себя.
Что-то едва уловимо изменилось в нём. Не движение — скорее его отсутствие, краткая заминка, как у человека, которого спросили о давно похороненном.
— Тал'сир, — произнёс он наконец. И, не дожидаясь её вопроса, добавил перевод — ровно, без интонации, отчего смысл прозвучал только страшнее. — «Иссушившие себя».
Софи молчала, ожидая продолжения.
— Когда-то мы были другими, — сказал Ом'рк'тан, и схемы на стене сменились — теперь там медленно разворачивалось что-то похожее на хронику, поколения, свёрнутые в спирали. — У нас было всё, что есть у вас. Страсть. Страх. Привязанность. То, что вы называете любовью, и то, что вы называете яростью. Мы решили, что это слабость. Что чувство делает нас уязвимыми — а уязвимость убивает виды быстрее, чем войны и болезни. И мы... — он подобрал слово, — выскоблили это из себя. Поколение за поколением. Сознательно. Пока не осталось то, что ты видишь.
— Машина, — тихо сказала Софи.
— Регулируемый организм, — поправил он, но без нажима. — Мы не машины. Мы то, что осталось от живого, когда из
Включи меня (песня)