Он отставил пустую миску в сторону, но ложку всё ещё держал, и произнёс с той невинной интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.
— Я вот всё думаю, — начал он, и в его голосе послышалась та лёгкая, дразнящая нотка, от которой Софи внутренне напряглась, — считать ли мне Гэри братом или нет? Ну, раз он появился и выполз из тебя...
Он не договорил.
Глаза Софи сверкнули — не той тёплой, игривой искрой, которая появлялась в моменты флирта, а холодным, острым блеском, который мог бы заморозить плазму в реакторе. Её голос, когда она заговорила, был низким, ровным, почти ласковым — и от этого особенно опасным.
— Ещё раз я услышу про твоего Гэри, и ты будешь просить, чтобы я запихнула его тебе в задницу, ты меня понял?
Марк застыл. Буквально — ложка, которую он поднёс ко рту, так и замерла в миллиметре от губ. Он смотрел на неё, не моргая, чувствуя, как воздух в помещении стал плотнее, а улыбка медленно сползает с его лица, сменяясь выражением крайней осторожности. Он сглотнул — громко, отчётливо.
Софи не остановилась. Она подала корпус вперёд, опираясь локтями на стол, и её голос стал ещё тише, ещё опаснее.
— Чтобы твой сраный Гэри залечил её после того, как я лично тебя выпорю!
На мгновение в помещении повисла звенящая тишина. Марк сидел неподвижно, его ложка так и застыла в воздухе, и только кадык дёрнулся, когда он снова сглотнул.
А затем, вместо того чтобы испугаться или извиниться, он медленно опустил ложку, облизнул губы и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было страха — только тот самый огонёк, который появлялся у него, когда он решал, что игра стоит свеч.
— Обожаю, когда ты в гневе, мам, — произнёс он, и в его голосе звучала та хрипотца, от которой у неё по спине пробежали мурашки. — У тебя даже соски привстали.
Она машинально опустила взгляд.
Сарафан из мягкой, струящейся ткани цвета слоновой кости облегал её грудь, и под тонким материалом отчётливо проступали два твёрдых бугорка — призывно и беззастенчиво, подтверждая его слова. Она смотрела на них мгновение, затем медленно подняла взгляд на сына. Её глаза сузились, и на губах появился тот самый хищный изгиб, который он знал с детства — предвестник либо расправы, либо чего-то гораздо более интересного.
— Надеюсь, ты меня понял, — произнесла она, и в её голосе звучала та низкая, предупреждающая нота, которая не терпела возражений.
Марк не ответил сразу. Он медленно поднялся из-за стола, обошёл его и остановился перед ней. Его рука протянулась и взяла её ладонь — невесомо, почти благоговейно, и он поднёс её к своим губам, целуя пальцы с той медленной, интимной нежностью, от которой у неё перехватило дыхание.
— Не только ты можешь играть со мной, мам, — прошептал он, не отрываясь от её руки.
Она смотрела на него сверху вниз — на его склонённую голову, на его губы, касающиеся её кожи, на его пальцы, переплетённые с её пальцами. И медленно, с той теплотой, которая всегда пробивалась сквозь самую суровую броню, на её лице появилась улыбка.
— Засранец, — выдохнула она, и в этом слове не было злости — только любовь, смешанная с усталым восхищением.
Он поднял голову, встречая её взгляд, и его улыбка была той самой, мальчишеской, которой она не могла сопротивляться с его пяти лет.
— Весь в тебя, — ответил он, и в его голосе звенела та лёгкая, тёплая гордость, которая появлялась только в самые честные моменты. Её пальцы сжались в
Сердце любимой