Клитор набух. Он больше не прятался. Он выпирал, горячий, гиперчувствительный. Мне пришлось ходить, широко расставив ноги, иначе складки тёрлись и вызывали почти болезненные вспышки. Каждый шаг — маленькое изнасилование. Каждый поворот бёдер — волна.
Потом начались приливы.
Жар в матке. Внезапный, глубокий, будто кто-то клал туда раскалённый камень. Я останавливалась посреди комнаты, сгибалась, раздвигала ноги и просто... ждала, пока пройдёт. Или не ждала. Часто просто опускалась на колени, засовывала пальцы и доводила себя до короткого, судорожного оргазма, лишь бы жар чуть утих.
Мышцы влагалища начали сжиматься сами. Ритмично. Медленно. Как будто доили невидимый член. Я чувствовала это — волны сокращений, идущие из глубины. Голос сел. Стал ниже, мягче, чуть хрипловатым. Когда я просила воды у служанки, она на секунду замирала, глядя на меня странно.
Мысли... мысли больше не принадлежали мне.
Всё возвращалось к одному. К спариванию. К тяжести. К тому, как нужно раздвинуть ноги и **подставить**. Я пыталась читать, смотреть на океан, слушать музыку — и через минуту уже представляла, как серое, огромное тело нависает надо мной, как что-то невозможное входит, растягивает, заполняет.
Аппетит изменился. Обычная еда — фрукты, мясо, сыр — казалась пресной, monтонной. Меня тянуло к траве. К сену. К зерну. Однажды я поймала себя на том, что стою в саду и жую молодые побеги, и мне... нравится. Горьковато-сладкий сок. Запах зелени.
Ночью снились тепловые сны.
Он входил в меня. Огромный. Серый. И каждый раз, когда я просыпалась, простыни были мокрыми, бёдра дрожали, а в матке оставалось то самое чувство **пустоты** — острое, почти болезненное, требующее быть наполненной.
Тело предавало.
Даже когда я злилась. Даже когда пыталась сопротивляться мысли. Даже когда шептала себе «я женщина, я Эшли, я...» — тело уже было текучим, открытым, готовым. Оргазмы стали длинными. Волновыми. Животными. Они не заканчивались — они перекатывались, оставляя после себя ещё большую пустоту.
И однажды утром, глядя на себя в зеркало — на тяжёлую, налитую грудь, из которой уже сочилось молоко, на огромные, тугие ягодицы, на постоянно приоткрытые, блестящие губы между широко расставленными ногами — я замерла.
Я потрогала себя.
Сначала грудь — горячую, каменную.
Потом живот — круглый, готовый.
Потом спустилась ниже, раздвинула складки и увидела, как из меня медленно, густо вытекает прозрачная нить.
Я тихо рассмеялась.
А потом, глядя себе в глаза (уже не человеческие — мутные, тяжёлые, животные), сказала почти с облегчением:
— Я уже не женщина.
Я — дойная корова.
И мне...
мне так хорошо, что страшно.
Я опустилась на колени прямо перед зеркалом, широко раздвинула ноги и довела себя до оргазма, глядя, как моё тело — огромное, текучее, готовое — кончает само.
Без стыда.
Без остатка.
Как скотина.
* * *
Эдвард почувствовал это в тот же день.
Он вошёл в комнату, остановился, принюхался (да, именно принюхался) и медленно улыбнулся.
— Пора.
Я даже не спросила «пора чему». Я просто раздвинула ноги шире и тихо, низким голосом спросила:
— Сейчас?
— Сейчас.
* * *
Меня пристегнули к специальной каталке.
Толстые кожаные ремни вгрызлись в запястья, лодыжки и талию. Каталка могла опускаться и подниматься, могла откатываться, если вес становился смертельным. Над ней уже стоял он.
Раджа.
Огромный. Серый. Спокойный. И... возбуждённый.
Его член — тёмный, толстый, почти метровый в полной длине — тяжело свисал, наливаясь прямо у меня на глазах. Запах ударил сразу: мускус, пыль, возбуждённая кожа, сено и что-то сладко-горькое, первобытное. Я почувствовала, как у меня между ног хлынуло. Не просто потекло — хлынуло. Ткань халата мгновенно стала чёрной.
Мужчина в одежде санитара (я даже не запомнила лица) надел перчатки, взял банку густого прозрачного лубриканта и... просто запустил руку в меня.
Король Лев. Игры львят.