легче. Гул стихал до едва слышного фона. А потом начинал расти снова.
* * *
С игрушками всё изменилось радикально.
Самые толстые дилдо, которые раньше входили с трудом и болью, теперь скользили внутрь почти слишком легко. Я чувствовала, как стенки — более эластичные, более «обученные» — обхватывают резину. Как титановые пластины внутри слегка вибрируют в ответ на давление. Как новая, глубокая чувствительность превращает каждый толчок в волну, которая проходит через весь таз, через позвоночник, до самых сосков.
Я могла сидеть на огромном, толстом, почти невозможном размере часами.
Просто сидеть. Покачиваться. Чувствовать, как он заполняет, давит, держит. Оргазмы приходили один за другим — длинные, тягучие, с вытекающей жидкостью, которая лужицей собиралась под ягодицами. После такого я вставала с трудом: ноги дрожали, таз ныл сладкой, тяжёлой болью, а гул внутри на время превращался в глубокое, удовлетворённое урчание.
* * *
Но самое странное было не в этом.
Самое странное было в том, как тело само... предлагало.
Когда я проходила мимо зеркала, я останавливалась и разглядывала себя. Новые пропорции. Тонкая талия, резко переходящая в мощные, широкие бёдра. Огромные, круглые, тугие ягодицы, которые даже в покое выглядели так, будто их только что шлёпали. Тяжёлая, налитая грудь с тёмными, увеличенными ареолами. И между ног — припухшие, блестящие, слегка приоткрытые губы, которые больше не закрывались полностью.
Я проводила ладонью по боку — от талии к бедру — и чувствовала, как кожа отвечает теплом, как мышцы под ней слегка сокращаются, как внутри всё сжимается в предвкушении.
Я нравилась себе.
По-новому. Тяжело. Животно. Женственно до предела.
И каждый раз, когда я смотрела на своё отражение, мысль о нём — сером, огромном, спокойном — становилась не просто желанием.
Она становилась необходимостью.
Я адаптировалась.
Медленно. С дрожью. С постоянной, низкочастотной вибрацией желания в костях.
И чем дальше, тем яснее понимала:
это тело больше не просто моё.
Оно уже готовилось.
Эдвард привёл меня к вольеру ночью.
— Сегодня ты будешь учиться, — сказал он. — Не на член. На хобот. Это важно. Хобот — это его руки, его рот, его... всё. Если ты не научишься принимать его хобот, ты никогда не сможешь принять его полностью.
Раджа стоял в полумраке. Я уже дрожала.
Эдвард заставил меня встать на четвереньки прямо у ограды. Раздвинул мне ягодицы.
— Откройся.
Хобот коснулся меня.
Тёплый. Влажный. Живой.
Сначала он просто нюхал — глубоко, жадно, так, что я чувствовала, как воздух втягивается внутрь меня. Потом кончик хобота — горячий, гибкий, сильный — начал вдавливаться.
Я застонала.
Он входил медленно. Сантиметр за сантиметром. Растягивал. Исследовал.
Когда он дошёл почти до конца — я кончила. Громко. Струёй.
Эдвард стоял рядом и гладил меня по спине.
— Хорошая девочка. Теперь глубже.
Он хочет попробовать, какая ты внутри.
Хобот начал двигаться.
Вперёд-назад.
Круговыми.
Иногда сжимал стенки. Иногда раздвигал.
Я кончала без остановки.
Молоко лилось на песок.
Я уже не могла держать себя на руках — лежала лицом в землю, зад поднятый, и просто принимала.
Когда хобот наконец вышел — я была полностью открыта.
Текла.
Дрожала.
И тихо, почти плача, попросила:
— Ещё... пожалуйста... ещё...
** 4 Охота **
Сначала это пришло внезапно.
Я стояла у окна, глядя на пальмы, и вдруг грудь налилась. Не просто стала тяжелее — она **налилась**. Как будто внутрь залили горячее, тяжёлое молоко. Соски каменели сами, без касания, и начинали пульсировать в такт сердцу. Каждый удар отдавался тупой, сладкой болью. Я прижала ладони к груди — и сразу застонала. Даже лёгкое давление вызывало волну, которая шла вниз, прямо в матку.
Между ног стало мокро. Не просто влажно — **текло**. Постоянно. Даже сразу после оргазма. Ткань халата за секунды становилась тёмной. Я запахнула полы, но запах... запах изменился. Сладковато-мускусный. Животный. Тяжёлый. Я сама чувствовала, как он идёт
Секрет. Глава 2