свинцом. Что между ног вырезают и вшивают что-то новое — чувствительное, вечно голодное, вечно мокрое. Снились серые хоботы, которые входят в меня, и я кричу, но крик превращается в стон. Снились титановые пластины, которые поют внутри костей низким, возбуждающим гулом.
Я пришла в себя — и подумала, что прошёл час.
Оказалось — месяц.
Ещё месяц заняло восстановление.
Изменения я начала ощущать почти сразу, едва открыла глаза.
Сначала — гул. Низкочастотный, постоянный, идущий откуда-то из таза, из костей, из самой глубины. Он не болел. Он… возбуждал. Как будто внутри меня всё время тихо вибрировал невидимый двигатель желания.
Грудь стала тяжёлой. Горячей. Налитой. Соски — тёмные, увеличенные, настолько чувствительные, что даже воздух вызывал дрожь. Мне хотелось, чтобы их сжимали, сосали, доили — постоянно. Между ног — мокро. Постоянно. Горячо. «Пусто» и одновременно «переполнено» потребностью. Каждый шаг вызывал трение складок. Каждое касание ткани — почти боль. Каждый запах мужчины (даже Эдварда, даже слуг) — немедленный, неудержимый отклик. Оргазм перестал быть наградой. Он стал почти обязательным физиологическим актом — как дыхание, как мочеиспускание. Если я слишком долго не кончала, тело начинало дрожать, мысли путались, а из меня текло так, что приходилось менять простыни.
Когда я начала вставать, мир качнулся.
Центр тяжести сместился. Таз — широкий, тяжёлый, укреплённый — тянул вниз и назад. Ягодицы… я почувствовала их, даже не глядя в зеркало: огромные, тугие, тяжёлые, как две тёплые, упругие подушки. Мне пришлось заново учиться ходить. Заново учиться проходить в двери. Некоторые дверные проёмы — те, в которые раньше я входила свободно, — теперь пропускали меня только боком. Широкий таз увеличился почти в полтора раза. Бёдра расползлись. Талия, напротив, стала тоньше, резче, ярче выраженной — идеальная песочные часы, только в гигантском, тяжёлом, женственном исполнении.
Эдвард пришёл на второй день, когда я уже могла стоять у зеркала.
— Смотри, — сказал он спокойно, обводя рукой моё новое тело. — Титановые пластины в тазовых костях. Теперь они выдержат вес… огромного любовника. Связки усилены. Ягодицы — импланты плюс твоя собственная жировая ткань. Они амортизируют. Защищают. И… выглядят… роскошно.
Я смотрела на себя.
Мне нравилось.
Фигура стала гораздо более женственной. Талия — тонкая, подчёркнутая. Бёдра и зад — тяжёлые, мощные, идеально круглые. Грудь — огромная, тяжёлая, с тёмными ареолами. Между ног — припухшие, вечно влажные губы, которые теперь почти не закрывались. Я провела рукой по своему боку — кожа была горячей, чувствительной, чуть натянутой.
— Красиво, — прошептала я.
— Да, — согласился Эдвард. — Теперь ты… подготовлена.
Я снова начала заниматься с самотыками.
Но теперь всё было по-другому.
Дилдо, которые раньше казались огромными, теперь входили слишком легко. Я брала самые толстые, самые длинные — те, что раньше пугали — и насаживалась до упора, чувствуя, как титановые пластины внутри слегка вибрируют в ответ. Оргазмы били ярче. Глубже. Дольше. Я кончала с криком, с судорогами, с фонтаном жидкости, и сразу же хотела снова. Гул внутри не утихал. Он только усиливался.
Я всё ещё хотела свою мечту.
Но теперь это уже не было фантазией.
Это было «когда».
И осознание этого — что когда-то, скоро, я почувствую его вес, его жар, его невозможную толщину — делало ожидание… почти сладким.
Я лежала по ночам, гладя свои новые, тяжёлые ягодицы, чувствуя, как между ног течёт, и шептала стенам:
— Скоро.
А стены, казалось, отвечали низким, серым, тяжёлым шёпотом:
— Скоро.
Первые дни после того, как меня подняли с кровати, были похожи на то, как будто кто-то вынул меня из собственного тела и вставил обратно — только криво, тяжело и слишком чувствительно.
вот она жизнь