— Подарить не могу, — ответил он ровно. — Он не вещь.
Я поправила себя сразу, почти раздражённо, будто он не понял самого главного:
— Хочу быть с ним.
На этот раз пауза была чуть длиннее. Ветер с океана принёс запах слоновьей кожи, сена, тёплого навоза и чего-то тяжёлого, мужского, животного. Между ног у меня уже было мокро. Я чувствовала, как ткань (тонкий шёлковый халат, который мне наконец выдали) липнет к промежности.
Эдвард вздохнул — тихо, почти отечески.
— Эшли… он раздавит тебя. Весит больше пяти тонн. Один его шаг… один неловкий толчок… и от тебя останется только мокрое пятно на земле. Ты понимаешь?
— Мне всё равно.
— Ты умрёшь.
— Мне всё равно.
Три дня я осаждала его.
Утром — за завтраком, когда он медленно резал папайю. Днём — у бассейна, где я сидела голая, широко раздвинув ноги, и смотрела на него, пока пальцы ходили внутри. Вечером — в его постели, когда он входил в меня сзади, а я сквозь стоны повторяла:
— Я хочу его. Пожалуйста. Я выдержу. Я хочу.
Чем больше он отказывал, тем сильнее горело. Шёпот стен теперь звучал уже не просто возбуждающе — он звучал, как зов. «Он ждёт…», «Ты создана для него…», «Большой… серый… твой…».
На третью ночь я не выдержала.
Дождалась, пока Эдвард заснёт (он спал тяжело, как всегда после секса), выскользнула из постели, прошла босиком по мрамору, мимо спящих слуг, мимо камер (которые, как я потом узнала, его предупредили), и побежала. Тропическая ночь пахла жасмином, солью и чем-то диким. Я бежала, и тяжёлые груди подскакивали, а между ног текло так, что бёдра блестели.
Охрана нашла меня уже внутри вольера.
Я стояла на коленях перед ним. Он стоял спокойно, огромный, тёплый, пахнущий пылью, кожей и возбуждением. Его член — даже в полусостоянии — был толщиной с мою руку, длинный, тяжёлый, с тёмной, бархатистой головкой. Я лизала. Медленно. Жадной. Солоноватый, мускусный, живой вкус. Язык скользил по горячей коже, я стонала, прижималась лицом, пыталась взять в рот хотя бы головку — и не могла. Слишком большой. Слишком.
Когда они меня оттащили, я кричала. Не от страха. От ярости, что меня оторвали.
На следующее утро Эдвард сидел напротив меня в кабинете. На столе — стопка бумаг. Рядом — нотариус в строгом костюме. Камера на штативе.
— Ты всё ещё хочешь? — спросил он.
— Да.
— Тогда слушай. Для того, чтобы это было… возможным, чтобы он тебя не раздавил, нужно изменить тебя. Укрепить. Титановые пластины в тазовых костях. Усиление связок. Увеличение и укрепление ягодиц — импланты плюс твой собственный жир. И… некоторые другие вещи. Чтобы ты могла принять. Чтобы ты могла выдержать. Чтобы оргазм стал… необходимым. Постоянным.
Я кивала. Каждое слово ложилось внутрь, как тёплое масло.
— Я готова.
Я заполнила кучу бланков. Подписывала, не читая. Потом — на камеру, чётко, глядя в объектив:
— Я, Эшли Мортенсен, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, добровольно и осознанно соглашаюсь на все хирургические, гормональные и иные модификации тела, необходимые для… соития с животным. Я понимаю риски. Я принимаю последствия. Я хочу этого.
Нотариус кивнул. Камера моргнула красным.
Медицинский центр оказался прямо на территории виллы — белое, стерильное крыло, которое я раньше принимала за ещё один гостевой дом. Запах антисептика, озона и чего-то холодного. Меня положили на стол. Кислородная маска легла на лицо — мягкая, прозрачная, пахнущая пластиком и сладким газом.
— Считайте до десяти…
Я не досчитала до трёх.
Сны были тяжёлыми. Болезненными. Бесконечными.
Мне снилось, что меня растягивают. Что внутрь вставляют раскалённые прутья. Что таз ломают и собирают заново, скрепляя холодным металлом. Что грудь наливают
Детский стишок