Вы лежите, отдыхаете. Зачем вы напрягаетесь? Расслабьтесь. Наслаждайтесь. Это же так приятно — лёгкий ветерок, прохладный душ... А господам — великолепный вид на вашу чудесную, трепещущую дырочку. — Он улыбнулся почти нежно. — Или вам, может быть, хочется в туалет? Ах, какая незадача. Но вы же просто расслабьтесь. Отпустите мышцы. И всё будет хорошо.
— Нет, нет, пожалуйста, уберите, я не могу, я сейчас... — Анна замотала головой, но было поздно. Мышцы, измученные долгим напряжением, больше не слушались. Тёплая струя хлынула между разведённых бёдер — и из-за подушки под ягодицами, приподнявшей таз, моча потекла не вниз, а вверх по телу: залила низ живота, растеклась по пояснице, добралась до груди. Прозрачная, горячая, она покрыла кожу, смешалась с остатками масла. Анна отвёрнулась, по щекам потекли слёзы стыда.
— О-о-о! — протянул конферансье с искренним, почти детским восторгом. — Господа, вы видите? Наш ангелочек описался! Всю себя, с головы до ног! — Он склонился над лужей, разглядывая, как моча растеклась по животу, по груди, добралась до шеи. — Прямо в кресле, как маленькая! Какая прелесть! И сколько же шампанского было выпито для такого результата! Браво!
Несколько секунд стояла тишина. Зал тоже притих: публика чувствовала, что конферансье ещё не закончил. Он медленно вернулся в центр сцены, поправил микрофон и обвёл зал долгим взглядом.
— Но... — он умолк на миг. — Разве справедливо лишать нашу синьору удовольствия и дальше? Разве честно — прервать веселье на половине? Она ведь так старалась, так щедро нас одаривала. И мы, в благодарность, предложим ей просто... отдых? Нет, господа! Это было бы неуважением к её талантам! Мы обязаны помочь ей продолжить!
Глаза Анны распахнулись. Расширенные зрачки метались между конферансье и доктором. Оболенский уже стоял у медицинского столика — и в его руке второй инъекционный пистолет, близнец первого, но картридж в нём отливает не серебром, а густым янтарным светом.
— Вторая доза «Пробуждения Приапа», господа! — Конферансье торжественно воздел палец. — Усиленная. Концентрированная. Первая доза была лишь прелюдией — размягчить, разбудить чувственность. А эта... эта вернёт синьору к жизни так стремительно, что она сама не успеет опомниться!
Анна замотала головой, пыталась вырваться, но ремни держали крепко. Из горла вырывался хрип:
— Нет... нет, пожалуйста... не надо... хватит... Я больше не могу...
— Ах, «больше не могу»! — Конферансье прижал руки к груди в притворном сочувствии. — Знакомая песня, господа! Именно это она говорила перед каждым оргазмом — а потом кончала так, что стёкла дрожали! Так что простите, синьора, но вашему «нет» мы больше не верим. Ваше тело сказало «да» несколько раз подряд — и скажет ещё столько же! Доктор, прошу!
Оболенский шагнул к креслу. Анна в ужасе зажмурилась, сжалась в комок, но игла уже вошла в ту же точку на внутренней стороне бедра. Короткое шипение — и вторая доза вошла в кровь.
— Вот и всё, моя хорошая, — конферансье понизил голос до интимного, почти нежного. — Сейчас тебе станет гораздо лучше. Обещаю.
Анна не ответила. Она застыла, парализованная ужасом. Прошло несколько секунд.
А потом её накрыло.
Это не прежнее возбуждение — мягкое, нарастающее волнами. Это удар. Ослепительная вспышка жара, которая зародилась где-то в животе и за долю секунды разлилась по всем нервным окончаниям. Клитор, только что ноющий от боли, вдруг ожил — забился пульсом, налился кровью, стал средоточием всего её существа. Соски затвердели до острой рези. Бёдра сами раздвинулись, и влага — горячая, обильная — стекала по внутренней стороне бёдер.
Анна тихо, сдавленно мычала — даже на крик нет сил. Её тело, только что
Прогулка Мишель