уставших после перелёта туристов толпились в очереди, обмахиваясь буклетами и паспортами. Дима крепче сжал локоть Наташи и потянул её в хвост очереди.
Наташа и без того чувствовала себя выставленной напоказ. Юбка всё ещё сидела низко на бёдрах, а под ней ничего не было — трусики, скомканные, лежали в рюкзаке, и хотя сарафан был из не просвечивающей ткани, ей казалось, что все вокруг знают: под ним пусто. Соски, напрягшиеся от кондиционированной прохлады, предательски проступали сквозь тонкий трикотаж. А на внутренней стороне бедра по-прежнему подсыхал тот самый след — белёсый, липкий, как клеймо.
Пожилой мужчина в светлых брюках и рубашке-поло, стоявший чуть впереди, обернулся. Типичный немец: седые виски, аккуратная стрижка, очки в золотой оправе. Его взгляд, поначалу беглый, задержался на груди Наташи, скользнул ниже, по животу, и вдруг замер — он заметил. Наташа проследила за его взглядом: подол сарафана снова задрался, прилипнув к бедру ровно на том месте, где расплывался потёк. Немец поджал губы, втянул воздух сквозь зубы и поднял на неё глаза — уже другие. Не просто любопытные, а понимающие, оценивающие.
Наташа вспыхнула, но не отвела взгляда. Напротив, чуть вздёрнула подбородок, выдерживая его взгляд. Ей вдруг стало тесно в очереди, душно. Она повернулась к Диме:
— Я быстро в туалет, — шепнула и, не дожидаясь ответа, выскользнула из очереди.
Туалетная комната оказалась просторной, с общим залом, где стояли раковины под большим зеркалом, и рядом кабинок. Наташа шагнула к раковине, задрала подол, включила воду и принялась осторожно смывать след с бедра. Холодная вода немного успокоила разгорячённую кожу.
Дверь позади неё мягко открылась.
Она подняла глаза на зеркало: в отражении стоял тот самый пожилой немец. Он смотрел на неё, как на блюдо в витрине: жадно, уверенно, с какой-то стариковской бесцеремонностью. Губы его шевелились, бормоча что-то по-немецки — из обрывков она разобрала только «wunderbar» и «schlampe». Сердце ухнуло куда-то в живот.
Он подошёл вплотную и без предисловий положил ладонь на её ягодицу, сжал. Наташа резко обернулась, инстинктивно толкнула его в грудь.
— Вы что себе позволяете?! — голос прозвучал сдавленно, без настоящей злобы.
Она упёрлась ладонями в его рубашку, но немец, вместо того чтобы отступить, задышал чаще, забормотал громче, вжимая её в край раковины. Его пальцы шарили по её бедру, задирая юбку ещё выше.
В голове у неё на мгновение вспыхнула мысль позвать на помощь, закричать, но вместо этого по телу прошла горячая волна — та самая, знакомая, стыдная и сладкая. Она поймала своё отражение в зеркале: глаза блестят, грудь высоко вздымается, щёки пылают. И вместо того, чтобы закричать, она мягко, но решительно оттолкнула его обеими руками, заставив отступить на шаг. Улыбнулась — медленно, загадочно. Провела кончиком языка по верхней губе. Послала воздушный поцелуй. И, одёрнув подол, выскользнула за дверь.
Немец остался стоять у раковины, тяжело дыша. Поправил очки, провёл ладонью по лбу. В паху ныло. Он смотрел на закрывшуюся дверь и всё ещё чувствовал под пальцами эту упругую ягодицу, видел эти наглые, смеющиеся голубые глаза. «Verdammt», — выдохнул он сквозь зубы. Роскошная красотка. Шлюха. Он должен её получить. Чего бы это ни стоило.
Когда Наташа вернулась к очереди, сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Дима как раз подошёл к стойке — наконец-то подошла их очередь. Его оформлял молодой парень в голубой униформе отеля. Рядом с ним, вальяжно облокотившись о стойку, стоял Мехмет. Тот самый. Наташа узнала его сразу — эти длинные пальцы, этот оценивающий прищур. Тот, кто лапал её в автобусе. Тот, кто оставил тот самый след на бедре.
Сделай мне так, чтоб было больно