Ещё скрип. И женский стон — сдавленный, приглушённый, словно она закусывала губу или прижимала ладонь ко рту. Но даже сквозь это он прорывался — высокий, захлёбывающийся, полный такого откровенного наслаждения, что у Димы мгновенно пересохло во рту.
А потом — мужской голос. Низкий, гортанный, с этим характерным турецким акцентом. Он нашёптывал что-то, перемежая слова с влажными шлепками тел. Дима разобрал только «gzel» и «sıcak», но интонация была безошибочной — грязной, по-хозяйски уверенной. Так разговаривают с женщиной, которую берут, а не просят.
Кровь прилила к лицу, к паху. Член дёрнулся так сильно, что стало почти больно. Дима осторожно, стараясь не шуметь, придвинулся к перегородке. Между бамбуковыми планками были крошечные зазоры — не щели даже, а так, игра света и тени. Он припал глазом к одной из них.
И увидел.
Смуглое плечо, блестящее от пота или воды. Мужская рука с длинными пальцами, вжимающая женское тело в стену. Край бедра — загорелого, округлого, с тонкой полоской от купальника. И движение — ритмичное, глубокое, размашистое. Он не видел лиц. Только тела, сплетённые в одном ритме, только то, как женские пальцы скребли по бамбуку, как спина выгибалась навстречу каждому толчку.
И эта неопределённость — она не ослабляла возбуждение, а, наоборот, разжигала его до какого-то животного, первобытного предела.
Дима стоял, вцепившись пальцами в бамбуковую планку, и не мог оторваться. Его мозг лихорадочно дорисовывал картинку. Это могла быть Наташа. Его Наташка, его жена. И вот она сейчас там, за стеной, прижатая к бамбуку, с задранной туникой, и какой-то смуглый спасатель вбивается в неё по самые яйца, а она стонет и выгибается, как последняя давалка.
В голове у него, подстёгнутые этими звуками, вспыхнули картинки — его старые, тайные фантазии. Вот Наташа на пустынном пляже, и трое подвыпивших хулиганов зажимают её у лежака: один держит за волосы, другой раздвигает ей ноги, третий уже расстёгивает шорты... Вот она в кабинете его руководителя — строгого, лысоватого, с вечно влажными губами, — сидит на краю стола, задрав юбку, а тот стоит у неё между колен... Вот они после годовщины в ресторане: владелец кафе, немолодой грек с волосатыми руками, зажимает её в подсобке среди коробок с вином, и она, пьяная и податливая, сама тянется к его ремню...
От этих образов Дима чуть не застонал сам.
Шлепки за стеной стали чаще, громче. Женщина вскрикнула — уже не сдерживаясь, — и этот крик прошил Диму насквозь, от затылка до паха. Мужчина зарычал что-то гортанное, и Дима, уже не в силах терпеть, стянул плавки. Обхватил себя ладонью — член был твёрдым, как камень, и влажным от смазки. Он начал двигать рукой в такт скрипу перегородки. Быстро, жадно, не сводя глаз с мелькающих в зазоре тел.
Он представлял, как этот турок берёт её — грубо, по-хозяйски, без предисловий. Как она отдаётся ему, забыв обо всём. Как её сисяндры — те самые, огромные, которые он видел сегодня на пляже, — колышутся в такт толчкам. Как она шепчет «ещё» или «давай» — или просто стонет, не в силах вымолвить ни слова.
Женщина за стеной вскрикнула громче, на самой высокой ноте, и этот звук стал последней каплей. Дима, закусив губу до боли, кончил — сильно, содрогаясь всем телом, в тот самый момент, когда из соседней кабинки донёсся сдавленный, протяжный стон финала. Он сполз по стене, тяжело дыша, упираясь лбом в нагретую солнцем бамбуковую планку. Вода всё ещё лилась где-то рядом, смывая следы. Мысли путались.
Он не знал, кто эта женщина. Но он знал, что хочет ещё. Хочет снова это услышать. Увидеть. Почувствовать.
На даче.