вывалились на свободу. Наташа ахнула, плечи дёрнулись, но она не откатилась, не сбросила его руки — только замерла, чувствуя, как прохладный воздух касается обнажённой кожи. Он скомкал разорванный лиф и бросил на пол. Мехмет не торопился. Он взял флакон и щедро полил прямо на её обнажённую грудь — на каждую по отдельности. Масло было тёплым, густым, оно стекало по соскам, по ложбинке между грудями, по животу, расползалось тёплыми масляными ручейками. Наташа вздрогнула от ощущения — горячо, липко, влажно — и её соски мгновенно затвердели ещё сильнее, стали тёмными, набухшими, торчащими вверх.
Его руки — большие, сильные, лоснящиеся — обхватили правую грудь и начали работать. Не просто круговые движения — он разминал плоть от основания к соску, сдавливал, перекатывал, оттягивал. Грудь была тяжёлой, скользкой, она ускользала из рук, и он ловил её снова, сжимал крепче. Масло текло между пальцами, капало по бокам, и от каждого движения оно распределялось по коже, делая её ещё более скользкой, ещё более блестящей.
Он перешёл к соскам. Зажал правый сосок между большим и указательным пальцем и начал оттягивать. Медленно, неспешно. Оттянул, отпустил, оттянул снова. Сосок был тугим, твёрдым, как горошина, и от каждого оттягивания Наташу простреливало током — от соска прямо в низ живота, в пах, в набухший клитор. Она застонала, выгнулась, и её грудь колыхнулась в его руке, масляная, скользкая.
Он крутил сосок — медленно, по часовой стрелке, потом против. Зажимал сильнее, отпускал, снова зажимал. Наташа вцепилась пальцами в край стола. Соски были чувствительны до предела — каждое прикосновение, каждый поворот, каждое сжатие отдавалось между ног, и там становилось всё горячее, всё мокрее.
Потом он взялся за вторую грудь — ту же работу, то же неспешное разминание. Но теперь его правая рука не оставляла первую грудь без внимания: он продолжал мять её, сжимать, оттягивать сосок, пока левая рука работала на второй. Две груди в двух руках — налитые, влажные, с набухшими потемневшими сосками, которые он вращал, вытягивал, сжимал.
Наташа стонала — громче, не сдерживаясь. Она смотрела вниз и видела эту картину: его тёмные, смуглые руки на её белой, скользкой коже, её груди — полные, тяжёлые — в его ладонях, соски — набухшие, тёмные, торчащие между его пальцев. Масло блестело на коже, на сосках, на животе. И от этого зрелища — от собственных грудей в чужих руках, от своих сосков, которые мял и оттягивал мужчина, не муж, — внутри все пылало.
Мехмет сжал обе груди вместе — сдвинул их, масляные, скользкие, прижал одну к другой. Соски соприкоснулись — тёмные, набухшие, мокрые от масла — и от этого прикосновения Наташа выгнулась дугой. Он держал их так, сжатые вместе, и его пальцы продолжали работать с сосками — обоими сразу, зажимая, оттягивая, крутя.
— Good? — спросил он, и его голос был хриплым.
— Yes... — выдохнула Наташа. — Yes...
Она опустила взгляд — и увидела, что он уже без полотенца. Оно лежало на полу, а его член — твёрдый, восставший, длинный и толстый, с влажно блестящей головкой — был прямо перед её лицом. Он стоял перед ней обнажённый, и в его глазах горел уже знакомый ей голод.
Все мысли о «просто массаже» испарились. Наташа смотрела на него — на этот член, который она помнила каждой клеточкой тела, — и чувствовала, как внутри разгорается пожар. Она хотела его. Прямо сейчас. Немедленно.
****
Дима стоял в раздевалке, вцепившись пальцами в край деревянной скамьи.
Воспоминания не отпускали. Он видел это как наяву: смуглое плечо спасателя, ритмичные шлепки, её пальцы, скребущие по бамбуку. И поверх
Разговор по душам