было столько противоречивых эмоций, что у Андрея защемило сердце.
— И что теперь? — спросил он.
— Не знаю, — она отпустила его руку и направилась к выходу, но у самой двери обернулась. — Но, кажется, игра в гляделки переходит на новый уровень.
Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, отрезвляя. Но Андрей знал, что это ненадолго. Потому что вечером снова зажгутся окна напротив. И снова в ход пойдет бинокль. И теперь, после этой встречи, всё будет иначе.
Потому что теперь они знали друг друга в лицо.
***
Неделя после встречи в холле прошла под знаком странного, тягучего затишья. Так бывает перед грозой — воздух сгущается, становится вязким, и каждый звук отдается эхом в напряженной тишине. Андрей чувствовал это кожей, но не мог сформулировать, что именно изменилось. На языке вертелось слово «передышка», но оно не подходило — слишком мирное, слишком безобидное для того, что на самом деле происходило между ними. Это было похоже на затишье перед прыжком: оба стояли на краю, смотрели вниз и не решались шагнуть.
Понедельник начался серо и буднично. Андрей проснулся первым и, пока Марина ещё спала, свернувшись калачиком под одеялом, тихо прошёл на кухню, стараясь не греметь посудой. В кофемашине заурчала вода, наполняя квартиру привычным утренним звуком, который всегда ассоциировался у него с началом обычного дня. Но теперь это «обычное» треснуло по швам. Он поймал себя на том, что варит кофе и думает не о предстоящем совещании, а о том, что происходило ночью. Точнее, о том, что могло происходить. Марина больше не пряталась от него — она просто ждала вечера. И это ожидание, молчаливое и обоюдное, заполняло собой все пустоты их привычной жизни.
Марина вышла на кухню в халате, накинутом наспех, с припухшими со сна глазами. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она взяла чашку из рук Андрея, не спрашивая, сделала глоток и улыбнулась — той самой улыбкой, которая двадцать два года назад покорила его в прокуренной аудитории, но теперь к ней добавилось что-то новое. Какая-то тень, какой-то отсвет пережитого на грани запретного. Андрей смотрел на неё и думал: «Я знаю эту женщину больше половины жизни. Я знаю, как она чихает, как трёт глаза, когда устала, как морщит нос, когда пробует слишком горячий суп. Но я не знаю, что ей снится теперь. И боюсь спросить».
— О чём задумался? — спросила Марина, грея ладони о чашку.
— О работе, — солгал он. За двадцать два года их брака ложь стала лёгкой, почти незаметной. Раньше они рассказывали друг другу всё — даже то, о чём лучше было бы молчать. Теперь же у каждого появилась своя территория, огороженная колючей проволокой невысказанных желаний. «Интересно, — подумал Андрей, — она тоже лжёт мне? Так же легко, как я ей?»
На работе всё шло своим чередом. Совещания, отчёты, переговоры с поставщиками — привычная рутина, которая раньше затягивала, а теперь казалась декорацией, картонным фасадом, за которым скрывалась настоящая жизнь. Та жизнь, что начиналась вечером, когда зажигались окна напротив. Андрей сидел на совещании, смотрел на графики продаж и не видел цифр — перед глазами стояло лицо Марины, запрокинутое в оргазме. Он чувствовал себя подростком, который прячет под партой порнографический журнал: формально присутствует, фактически отсутствует. «Соберись, Воронов, — мысленно приказал он себе. — Тебе сорок два. Ты начальник отдела. Ты не можешь думать о сексе двадцать четыре часа в сутки». Но он думал. И от этого было страшно и сладко одновременно.
Марина тоже работала. В понедельник у неё была сложная
Госпожа Яна.