штаны. Сделать вид, что ничего не было. Он начал выбираться из кровати, стараясь двигаться бесшумно, но в этот момент жена открыла глаза.
— Доброе утро, — пробормотала она сонно. — Ты чего так рано?
— Да так, — он попытался прикрыться одеялом. — В туалет.
Но её взгляд уже скользнул вниз, туда, где ткань предательски потемнела. Несколько секунд она смотрела, не понимая. Потом её брови поползли вверх, а на губах заиграла та самая, ироничная улыбка, которая когда-то покорила его в прокуренной аудитории.
— Это что? — спросила она, всё ещё не веря. — Андрей Воронов, тебе сорок два года. У тебя что, поллюция?
— Ничего смешного, — буркнул он, краснея так, как не краснел, наверное, никогда в жизни.
— Нет, это... — она приподнялась на локте и расхохоталась. — Это даже мило. Ты как подросток. Какой сон тебе приснился?
Он замер. Вопрос был задан легко, с юмором, но за ним стояло то самое, о чем он не мог рассказать. Не сейчас. Может быть, никогда.
— Не помню, — солгал он. — Какая-то ерунда.
— Ага, «ерунда», — она всё ещё улыбалась, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ладно, не смущайся. Это бывает. Может быть, это комплимент нашей новой жизни? Новая квартира, новые... впечатления.
Она говорила о «впечатлениях», и Андрей знал, о каких именно. Тех самых, что она вчера ночью переживала в одиночестве, стоя у окна с биноклем в одной руке и собственной плотью в другой.
— Наверное, — ответил он, отводя глаза. — Пойду в душ.
Под горячими струями он стоял долго, пытаясь отмыться не столько от физической грязи, сколько от ощущения того сна. Картинки всплывали в памяти обрывками — лицо Марины, искаженное наслаждением; два мужских тела, прижимающихся к ней с двух сторон; её рука на чужом члене; её губы, растянутые чужой плотью. И этот финальный взгляд. Прямо в бинокль. Прямо в душу.
«Видишь?»
Он не знал, что это было. Просто кошмар, порожденный ревностью и неуверенностью? Или пророчество? Или что-то ещё — что-то, что его подсознание уже знало, но разум отказывался принимать?
Утро субботы прошло в странном, напряженном молчании. Марина больше не упоминала ночной инцидент, но Андрей чувствовал, что она думает об этом. Он ловил её взгляды — короткие, оценивающие, задумчивые. Словно она видела его в новом свете. Или, может быть, сравнивала с теми, кого разглядывала в бинокль.
После завтрака она предложила прогуляться. Погода была холодной, но ясной, и Андрей согласился — отчасти потому, что хотел вырваться из четырех стен, которые, казалось, насквозь пропитались этим болезненным напряжением. Они оделись, вышли из квартиры и спустились на лифте в холл.
В холле было пусто, если не считать консьержки Тамары Петровны, которая дремала над кроссвордом, да какой-то пары с собачкой, ждущей на улице. Они прошли к выходу, и Андрей уже потянулся к двери, когда лифт за их спинами издал мелодичный сигнал.
Двери открылись.
Андрей услышал шаги — двое, уверенные, тяжеловатые мужские шаги. И смех. Низкий, раскатистый смех, который эхом разнесся по холлу.
Он обернулся.
Из лифта вышли они.
В реальной жизни — не в окне, не в бинокле, не в кошмарном сне, а здесь, в двух метрах, на расстоянии вытянутой руки — они выглядели ещё более внушительно. Высокий был одет в дорогое темно-синее пальто, которое сидело на его широких плечах как влитое. Стройный — в короткую черную куртку-косуху, которая подчеркивала его танцевальную фигуру. Оба были в джинсах и дорогих ботинках. Оба источали тот самый запах — смесь дорогого парфюма, свежего кофе и чего-то ещё, неуловимого, животного.
Совращение