скрытой сущности. Начнёте мастурбировать. Кончите как минимум два раза, представляя своё лицо в сперме преступника. И каждый день в дальнейшем будете ублажать себя пальчиками, фантазируя о своём гипотетическом «тайном я» как о шлюшке.
Анастасия кивнула, не выпуская его изо рта. Глаза уже застилала пелена. Ещё несколько движений — и тело содрогнулось в мощном, унизительном оргазме. Она простонала прямо на его члене, сжимаясь вокруг пальцев, чувствуя, как влага хлещет по ладони.
Эдик мягко отстранился.
— Всё. Идите. И забудьте.
* * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * *
Когда через несколько минут охранники увели Шарыгина, майор Каменская сидела за столом с абсолютно пустым лицом. Магнитофон в сумочке молчал — что делать, бывают порой технические неисправности. В протоколе значилось: «Допрос проведён. Подозреваемый от дачи показаний отказался. Существенных сведений не получено».
А вечером, оставшись одна в кабинете, она снова опустила руку под стол. И кончила дважды — жёстко, сдавленно, представляя своё лицо, перепачканное спермой того самого мужчины с бородкой. И уже знала, что завтра будет то же самое. И послезавтра. Каждый день.
3. ШАГ В ПРОПАСТЬ
Каменская пыталась сражаться.
Каждое утро она говорила себе: это были лишь только фантазии. Допросы прошли штатно. Шарыгин просто иронично отмалчивался. Никакого гипноза, никакого ритма, никакой фразы-триггера. Всё остальное — плод переутомления, одиночества и слишком долгого отсутствия мужчины в её жизни. Серьёзная майор милиции не может быть такой. Она никогда не была нимфоманкой.
Но мысли возвращались сами.
На совещании у начальства — длинном, душном, с картами районов и отчётами о раскрываемости — она вдруг поймала себя на том, что «внутренняя шлюшка» уже шепчет. Вот бы сейчас, прямо здесь, незаметно опустить руку под стол, расстегнуть молнию брюк и начать медленно тереть себя, пока полковник что-то говорит о статистике. Представить, что кто-то из присутствующих случайно произнесёт те самые слова. «Хорошая девочка майор Каменская». И тогда она уже не сможет остановиться. Будет течь, кусать губы, кончать тихо, глядя в глаза начальству.
Анастасия резко выпрямилась, стиснула бёдра и заставила себя смотреть в бумаги. Сердце колотилось. Между ног уже было влажно.
В автобусе по дороге домой она стояла, держась за поручень, и вдруг ясно представила: вот этот незнакомый мужчина рядом, в поношенной куртке. Если бы кто-то произнёс триггер... она могла бы незаметно сунуть руку ему в штаны и дрочить прямо здесь, в толпе, глядя перед собой пустым взглядом. Или себе. Или обоим. «Тайное я» довольно мурлыкало от этой картины. Анастасия моргнула, отвернулась к окну и поняла, что трусики снова мокрые.
Такие мысли приходили по десять раз на день. На работе. В столовой. В душе. Перед сном. Каждый раз тело откликалось жаром и пульсацией, и каждый раз она проигрывала.
Тем временем срок содержания Шарыгина в изоляторе подходил к концу. Его и так удерживали дольше, чем позволяли формальности, — слишком гибко истолковали «необходимость». Улик по-прежнему не было. Завтра его должны были отпустить.
Анастасия не знала, что думать.
Вдруг он и вправду никакой не гипнотизёр? Вдруг всё — только её больные фантазии, и она постепенно сходит с ума? Но голос внутри тут же возражал: бред. Она никогда не была такой. Никогда не мастурбировала на работе, никогда не кончала, представляя себя в сперме преступника, никогда не носила в голове триггер-фразу, от которой сразу начинало течь.
И всё же...
К вечеру она приняла решение. Неофициальное. Безобидное. Поговорить с ним ещё раз — уже не как с подозреваемым, не через окошко, а спустя минут пять после того, как его выпустят на свободу. Просто
Меня продала сестра...