виноватое, испуганное. Могла бы закатить сцену. Могла бы ударить его. Могла бы заплакать.
Но она не хотела. Ни плакать, ни бить, ни видеть его лицо.
Она отошла от двери. Прислонилась спиной к стене напротив. Напротив было окно — большое, во всю стену, — и в его стекле она увидела своё отражение.
Женщина в прозрачном топе и лакированной юбке. С растрёпанными волосами, с припухшими губами, с горящими глазами. Женщина, которая только что провела ночь с четырьмя мужиками и утром получила в подарок наряд плечевой. Женщина, которая кончала на чужих членах, с чужими пальцами в заднице, с чужим кляпом во рту, — и ни разу не вспомнила о муже.
Она смотрела на своё отражение и улыбалась.
Воспоминание всплыло само — зеркало в прихожей, вчерашнее утро. Синий сарафан, ещё не мятый, не мокрый, не пахнущий чужими пальцами. Трусики на верёвочках — она натягивала их, глядя на себя, и видела гладкую, как у девочки, кожу, выбритую до последнего волоска. Она представляла, как Олег потянет за ленту, как лента скользнёт по бедру, как он дотронется там, где теперь было так гладко. Она думала: «Я красивая. Меня хотят. Я еду к мужу, и он будет счастлив».
Теперь она стояла перед другим зеркалом. Лакированная юбка обтягивала бёдра, из-под полупрозрачного топа проступали соски, на которых ещё не остыла чужая слюна. Губы припухли от кляпа и членов, кожа пахла лавандой из мотеля и едва уловимым сигаретным дымом Ленки. Внутри всё саднило — от Петра, от Лёхи, от бородатого, от бритого, — но она не чувствовала грязи. Она чувствовала силу.
Рита смотрела на своё отражение и улыбалась — той самой улыбкой, которую увидела впервые в патрульной машине, когда молоденький гаишник не мог отвести от неё глаз. Тогда она поняла, что может управлять. Теперь она знала: не только управлять — выбирать.
«Я готовилась не к нему, — подумала она. — Я готовилась к себе». Там, в домашнем зеркале, она была гладкой игрушкой в кружевной обёртке для мужа. Здесь, в чужом отражении, она была женщиной, которая принадлежит только себе.
Из-за двери снова донёсся смех — женский, заливистый. И голос Олега, расслабленный, игривый. Рита не вздрогнула. Просто посмотрела на дверь номера триста двенадцать и прошептала:
Армейские блудни