вставала, и проверяла, и ложилась, и просыпалась. Она была тенью Франческо, его стражем, его ангелом, если ангелы носят косы и доят коз и ругаются по-южному, когда куры раскаркаркаются не вовремя.
Через неделю жар ушёл. Кашель — тоже. Франческо ел. Много. Жадно. Как Гвидо, как Никколо, как все, кто вернулся с того света. Каша, хлеб, молоко, сыр, груши, мёд. Ел, и его лицо, маленькое, круглое, наполнялось, и щёки, впалые, стали пухлыми, и глаза, мутные, стали ясными, и он смеялся, и смех был звуком, который лечил лучше любого лекарства.
— Зубы, — сказала Виолетта на восьмой день. Показала. Во рту Франческо, на нижней челюсти, — белый, острый, как жемчужина. Зуб. Первый. Или второй, или третий. Не важно. Зуб. Жизнь, которая растёт.
— Зубы, — повторила Джулия. И засмеялась. Впервые за неделю. Смех был коротким, мокрым, как дождь, который кончается. Но — смех.
Я стоял и смотрел. На зуб. На смех. На ребёнка, который выжил. И думал о девочке в пустой колыбели, в доме с мёртвой матерью у лестницы. О девочке, которая не выжила. О кукле, которую Клара взяла и назвала Лючией. О том, что Франческо повезло. Повезло, потому что рядом были руки. Виолеттины руки, Джулиины руки, мои руки. Руки, которые держали, проверяли, поили, кормили. Руки, которые были чудом, когда чудес не было.
А девочка — одна. В колыбели. Без рук. Без воды. Без молока. Одна. И мать у лестницы, которая не могла подняться. И крысы, которые пришли, и сдохли, и всё.
Почему один выживает, а другой — нет? Почему Франческо — зубы, а девочка — голод? Почему Лючия — чума, а я — нет? Почему Михаэль — сердце, а Бенедетто — жив? Почему?
Нет ответа. Нет причины. Нет справедливости. Есть — случайность. Слепая, глухая, равнодушная, как звёзды, которые смотрят и не видят. Случайность, которую мы называем Богом, когда хотим утешения, и судьбой, когда хотим объяснения, и проклятием, когда не хотим ничего. Но — случайность. Только случайность.
И руки. Руки — не случайность. Руки — выбор. Виолетта выбрала — проверять. Джулия выбрала — держать. Я выбрал — писать. Клара выбрала — быть. Гвидо выбрал — строить. Каждый выбрал. И выбор — это то, что отличает живого от мёртвого. Не дыхание. Не пульс. Выбор.
Днём, когда Франческо играл с Паоло и с куклой Лючией, я сидел и писал. О страхе. О трёх днях, которые были как три года. О Виолетте, которая проверяла пальцами и не дрожала. О Джулии, которая не спала и плакала. О Гвидо, который спал с топором у двери. О Кларе, которая стояла под серым небом и говорила: «Жизнь — не лгунья». О Франческо, который сказал «ма» и улыбнулся, и улыбка была красивее фресок Джотто. О зубе, белом, остром, как жемчужина, который был жизнью, растущей из десна мёртвого мира.
О девочке, которая не выжила. О пустой колыбели. О кукле, которая осталась. О том, что Франческо повезло, а девочке — нет. О случайности, которую мы называем Богом. О руках, которые — не случайность, а выбор. О том, что пока есть руки, которые держат, и глаза, которые видят, и перо, которое пишет, — жизнь не лжёт. Жизнь — жестокая, страшная, бессмысленная. Но не лжёт.
Записывай, Лука. О страхе. О трёх днях, которые были как три года. О ребёнке, который кричал и выжил. О матери, которая не спала и плакала. О женщине, которая проверяла пальцами и не дрожала, хотя внутри — дрожала. О зубе, который был жизнью. О кукле, которая была памятью. О руках, которые были
наш удевительный отпуск