Жар — да. Кашель — да. Но — нет. Не чума. Не она. Другое. Зубы, может. Простуда. Что-то, что тело может победить, если дать ему время, и воду, и молоко, и тишину, и любовь.
Но страх не уходил. Страх был. Жил с нами, ел с нами, спал с нами. В каждом взгляде, в каждом жесте, в каждом кашле, который звучал слишком громко, в каждом прикосновении ко лбу, которое было слишком долгим. Страх — это тень чумы, которая остаётся, когда сама чума уходит. Тень, которая длиннее тела, которая темнее ночи, которая не исчезает на солнце.
Гвидо спал у двери первого дома. С топором. Не от мародёров. От чумы. Как будто топор мог остановить невидимое. Как будто железо могло отпугнуть то, что не имело формы, не имело тела, не имело имени, кроме одного: смерть. Но он спал с топором, и никто не смеялся, потому что все понимали. Каждый из нас спал со своим топором: я — с пером, Клара — со сталью в глазах, Виолетта — с миской воды, Гвидо — с железом. Все боялись. Все держались.
На второй день Франческо стало хуже.
Жар поднялся. Лоб — горячий, как печь. Глаза — мутные, полузакрытые. Он не ел. Не пил. Не играл. Лежал на соломе, маленький, свернувшийся, как котёнок, и дышал — быстро, поверхностно, с хрипом, который был не кашлем, а чем-то другим, глубже, из груди, из того места, где лёгкие боролись с чем-то, чего я не мог видеть.
Джулия не спала. Три ночи. Сидела рядом, держала за руку, поила водой с ложки, и её лицо менялось, как меняется небо перед грозой: темнело, худело, старело. Она была двадцати трёх лет, но выглядела на сорок. Глаза — чёрные, впалые, с тенями, которые были темнее, чем ночь. Руки — тонкие, с венами, которые проступали, как корни дерева. Она держала ребёнка и не отпускала, и я видел, как её пальцы сжимались, крепче, крепче, как будто она могла удержать его в жизни силой хватки.
— Виолетта, — сказала она на вторую ночь. Голос хриплый, сорванный. — Скажи мне правду.
— Правду — какую?
— Он умрёт?
Виолетта молчала. Долго. Я стоял в дверях, слышал, и моё сердце билось, как у пойманного зверя.
— Не знаю, — сказала Виолетта наконец. — Честно. Не знаю. Жар — сильный. Кашель — глубокий. Но бубонов — нет. Пятен — нет. Крови — нет. Это — не чума. Но это — что-то. Что-то, что может убить ребёнка, если не справится.
— Что нужно?
— Время. Вода. Молоко. Тепло. И... — Она замолчала.
— И?
— И чудо. — Слово было странным во рту Виолетты, которая не верила в чудеса, которая верила в руки, в воду, в еду. Но она сказала. Потому что всё остальное было сказано, и осталось только это.
— Чуда нет, — сказала Джулия. Не горько. Ровно. Как факт. — Чуда не было, когда муж умер. Не было, когда мать умерла. Не было, когда город умер. Чуда нет.
— Тогда — руки, — сказала Виолетта. — Мои. Твои. Его. — Она кивнула на меня. — Руки — это всё, что есть. Когда чудес нет, руки — чудо.
— Руки, — повторила Джулия. Посмотрела на свои. Тонкие, с обломанными ногтями, с мозолями. — Руки.
— Руки, — подтвердила Виолетта.
На третий день Франческо открыл глаза.
Не мутные. Чистые. Тёмные, как у Джулии, большие, как у ребёнка, который видит мир впервые. Он посмотрел на мать. На Виолетту. На меня. И — улыбнулся. Маленькой, кривой, беззубой улыбкой, которая была красивее любой фрески, любого
Бизнес леди с бомжами