вечные. Трава была мокрой, холодной, и тела наши остывали, но между ними — тепло, живое, не остывающее, как уголёк под пеплом.
— Лука, — сказала она.
— Да.
— Беатриче права. Мы — семья.
— Да.
— Странная семья. Монах, сапожник, служанка, купец, крестьянин, аристократка. И доминиканец, который не знает, монах он или нет. И старуха, которая не молится. И мальчик, который видел ад. И мужчина, который молчал и заплакал. И двое детей, которые смеются. И кука, которая зовётся Лючией. — Она усмехнулась. Тонко, как трещина на льду. — Если бы кто-то написал это как историю, никто бы не поверил.
— Потому что истории должны быть правдоподобными. А жизнь — нет.
— Жизнь — плохой писатель.
— Нет. Жизнь — лучший писатель. Просто у неё нет редактора.
Она засмеялась. Тихо, коротко. Смех был как искра, которая вспыхнула и погасла, но после неё осталось тепло, и тепло было достаточным.
— Идём, — сказала она. — Холодно. И завтра — день. Работать. Жить.
— Идём.
Поднялись. Оделась. Я — тоже. Вернулись. В деревню, за забор, в дома, к огню, к спящим, к жизни, которая ждала нас, как мать ждёт детей, с теплом и тишиной и хлебом на столе.
Я сел писать. Новый пергамент. Чернила. Перо. Слова.
О Михаэле, который умер с лопатой. О брате Франческо, который молится и читает мою хронику, и стена его рушится. Об Анджело, который взял руку Виолетты. О Лукреции, которая посмотрела на закат. О Паоло, который сел рядом. О старой Беатриче, которая сказала «семья» и улыбнулась. О Бенедетто, который сказал «завтра». О Никколо, который ходил по грядкам, как мать по детям. О Виолетте, которая давила виноград ногами, фиолетовыми по щиколотку. О Гвидо, который построил второй забор и сказал «параноик строит три». О Кларе, которая пришла в поле и сказала «я хочу тебя», и мы любили на траве, под звёздами, и крик её был вызовом небу, которое молчало.
Записывай, Лука. О семье. Не по крови. По выбору. О семье, которую мы построили из грязи и соломы, из каш и вин, из страха и смеха, из секса и слов. О чуде, которое люди делают сами, без Бога. Потому что Бог молчит, а люди — нет. Люди строят. Люди любят. Люди живут. И это — чудо. Единственное, что есть.
Чума отступала. Осень пришла. Огород рос. Вино бродило. Куры несли яйца. Коза давала молоко. Анджело держал руку Виолетты. Лукреция смотрела на закат. Беатриче улыбалась. Брат Франческо молился и читал. Паоло вырезал деревяшки. Франческо-маленький смеялся.
Пятнадцать живых. И три куры. И одна коза. И одна кукла по имени Лючия. И один забор, двойной, кривой, но стоящий. И один огонь, который горел. И один писарь, который писал. Одной рукой, потому что другой держал женщину. И это было достаточно.
Пишу.
****
ГЛАВА XXIV
Anno Domini 1348, сороковой день от начала хроники.
Франческо заболел.
Не тот Франческо, доминиканец, который молился на восток и читал мою хронику с ужасом и восторгом. Другой. Маленький. Франческо, сын Джулии, два года, который смеялся и ел груши, и чей кашель прошёл неделю назад, и который был — казалось — здоров, жив, растёт, как репа в огороде Никколо.
Я заметил первым. Нет. Не я. Виолетта. Виолетта заметила первой, потому что Виолетта замечала всё, что касалось еды, здоровья, тел, жизней. Она была нашей аптекаркой, нашей медсестрой, нашей матерью, и глаза её, тёмно-медовые, видели то, чего не видели остальные: дрожь в руке, бледность на щеке, кашель, который не проходит.
— У него жар, — сказала она мне утром, тихо, чтобы Джулия не слышала. — Ночью. Лоб горячий. Не сильно,
Джеф