Тишина. Длинная. Глубокая. Как колодец, на дне которого — вода. Чистая, тёмная, живая. И в этой тишине — не пустота. Наполненность. Полная, тяжёлая, как спелый плод, которая готова упасть, но держится, потому что ещё не время.
— Я останусь, — сказал Бенедетто. — Здесь. С Анджело. С Никколо. Будем ферму строить. Землю пахать. Виноградник — привести в порядок. Куры, козы, огород. Жизнь. — Он усмехнулся. — Торговец сукном становится крестьянином. Мир перевернулся.
— Я останусь, — сказал Никколо. — Земля — моя. Я — крестьянин. Всегда был. Всегда буду. Здесь — земля. Здесь — я.
— Я останусь, — сказал Анджело. Тихо. Второе предложение за весь день. Может быть, третье за всю неделю. Но — сказал. И все услышали. И Виолетта услышала. И её рука, та, которую он касался, сжалась. Крепко. Как якорь.
— Я останусь, — сказала Джулия. — С Франческо. Здесь — дом. Здесь — Виолетта. Здесь — жизнь.
— Я останусь, — сказала старая Беатриче. — Здесь — моя могила будет. Не во Флоренции. Здесь. Под оливами. — Она улыбнулась. Тихо, как утро. — Мне семьдесят. Мне всё равно где. Но здесь — тихо. И вы — рядом.
— Я пойду с тобой, — сказал брат Франческо. Кларе. Не мне. Кларе. Потому что Клара — решала. Клара — вела. Клара — была — Медичи. — Я — монах. Был. Сейчас — не знаю. Но я хочу — видеть. Город. Людей. Церковь. Может быть — служить. Не так, как раньше. По-другому. Может быть — читать твою хронику с амвона[1]. Как проповедь. Не о Боге. О людях.
— Ересь, — сказал Гвидо. Не злобно. Факт.
— Может быть, — ответил брат Франческо. — Но ересь, которая — живая. А ортодоксия — мертва. Я выбираю живое.
Лукреция стояла. Молчала. Все говорили, решали, выбирали. Она — молчала. Рука на животе, которого ещё не было, но который уже был. Никколо стоял рядом. Не касался. Но — рядом. И в его глазах, крестьянских, тёмных, с тем знанием, которое бывает у людей, привыкших к земле, было то, чего я не видел раньше: ответственность. Не за себя. За другое. За маленькое, которое росло, и которому нужна была земля, и дом, и отец.
— Я останусь, — сказала Лукреция. Тихо. — С Никколо. Здесь. — Никколо посмотрел на неё. Она — на него. Между ними — искра, которая стала огнём, которая стала жизнью, которая стала словом «останусь». — Здесь — тихо. Здесь — земля. Здесь — ребёнок будет расти. Не во Флоренции. Не в городе мёртвых. Здесь. В деревне, где куры кудахчут и коза даёт молоко. Здесь.
Решено. Гвидо, Изабелла, Виолетта, Анджело, Бенедетто, Никколо, Лукреция, Джулия, Франческо-маленький, Беатриче, Паоло — остаются. Одиннадцать. Клара, брат Франческо, я — уходим. Трое. Три человека, которые вернутся в город мёртвых, чтобы сделать его городом живых.
Последний вечер.
Все. Пятнадцать. У огня. В первом доме. Еда: каша с маслом, хлеб, сыр, груши, мёд, вино — молодое, кислое, из винограда, который Виолетта давила ногами. Ели. Молчали. Не потому что нечего было сказать. Потому что всё было сказано. Слова кончились. Остались — жесты. Взгляды. Прикосновения.
Паоло сидел рядом со мной. Молча. С деревяшкой в руке, которую вырезал. Протянул. Мне. Подарок. Маленькая фигурка. Человечек. С руками, с ногами, с головой. Грубый, кривой, но — человечек.
— Это ты, — сказал Паоло. — Писарь. С пером.
Я смотрел на фигурку. На человечка, которого вырезал десятилетний мальчик, который видел ад и выжил. И горло сжалось, и глаза были мокрыми, и я
Клин клином...